НОЧЬ 5

✨ В КУПАЛЬСКУЮ НОЧЬ

(Роман. Черновик с исправлениями).

5

- Если б я был султан, я б имел трёх жен, - пел со сцены ресторана вихлястый певец, подражая никулинскому герою из любимого фильма. Савушкин смотрел раз пятнадцать киноленту, а песню слышал ещё больше, но только сегодня зацепили слова. Ресторанному певцу хотелось подпеть, и даже взять второй микрофон в руки, и спеть дуэтом. Коньяк горячил голову, сдерживала только официальная встреча. 

Семен поймал себя на мысли, что уже не первый раз, когда проблема начинает грузить просто свинцовой массой, а решения никак не находится, обязательно будет некий уловный знак, как поступить. Главное, не проморгать этот знак, который мелькнёт, как маячок из-под волны и исчезнет. И сейчас этот вихлястый певец, не в такт мелодии корячивший ноги, как будто начитывал его, Савушкина, грядущее. 

«Я б имел трёх жен», - нараспев звучало внутри между рюмками коньяка. «Собрать бы вместе Светлану, Ларису, Тоню», - мечтательно подумал Савушкин, угощаясь сигарой Безрукова. «Нинка переморгает, предложу в обмен постоянную ночевку только дома. Не будет больше нужды бегать по апартаментам».

Семен поймал на себе взгляд Илюхина, как якорным крючком впился в зрачки. «Чего это он? Не в настроении что ли? Надо в сауну после ресторана, - Савушкин расправил плечи, встреча явно затянулась. «Головастый всё-таки Платов», - Савушкин посмотрел на китайцев и Илюхина, горячо обсуждающих новый контракт. Китайцы практически не притронулись ещё к еде, горячо обсуждая условия, и ужин, видимо, затянется. 

Китайского языка Семен не знал, в судорожный лепет переводчика не вслушивался. Савушкин потерял интерес к подобным встречам в ресторанах, когда понял, что все договора уже давно заключены наверху, теми самыми людьми, которые аплодировали Платову, и его миссия только в том, чтобы вовремя прибыть в ресторан и посидеть за одним столиком с китайцами, неспешно потягивая коньяк. Семен и на встречах бы не был, но Васька Илюхин сказал, что он первое лицо и без такого лица нельзя к иностранцам соваться. Не поймут. Савушкин привык за эти годы, что Васька как локомотив тащит всю компанию, а он как первое лицо компании только присутствует и делает это самое «лицо». Семен усмехнулся. Придумал же такое, первое лицо. Лицо как лицо, никогда в школе первым не был, да и в училище всегда держался в сторонке, пока Васька не заприметил и не потянул в свои дела. За двадцать пять лет, пролетевшие как один миг, они поругались только один раз, ещё в училище, в разгар пьяного застолья. 

- Безотцовщина, - хмыкнул Васька. 

- Не безотцовщина, - вдруг обиделся Сенька. – У меня был отец. И дед был старый. – Семен вдруг вспомнил деда, которого не вспоминал с детства. 

- Был да сплыл, - съязвил Шереметьев. 

- Не сплыл, - Сенька начал заводиться, - а умер. Малой был, когда умер.

- А мать чего замуж больше не выходила? – помолчав, спросил притихший Васька. 

- Не выходила, сказала, что только с отцом была счастлива, а с другим мужиком маета ей будет да и только. 

-Это кому она так сказала, тебе что ли малому? – усмехнулся Васька.

- Не мне, деду старому, который из леса пришел, - перед глазами полыхнули сполохи. 

- Ты чего несешь, Сенька? Совсем сбрендил с перепоя? – рассмеялся Васька.

Семен замолчал, не хотел потерять состояние сполохов, закачался в них как в люльке между землей и небом. Дед поставил изогнутую палку в углу избы, поклонился домовому и так и стоял, упираясь в притолоку избы. Сенька свесился с печки, и дед казался ему просто великаном. От него пахло сосновыми иголками, и мхом, тем самым пушистым, на котором так любил лежать Сенька, раскинув ручонки, пока мать собирала ягоды да травы, разговаривая с каждой травинкой, словно уговаривая ее расстаться с землей и завернуться в белую тряпицу. Каждую траву мать заворачивала в белую тряпицу и бережно несла домой, словно ведро с колодца, боясь расплескать живительную влагу. Так же приговаривала с травами, раскладывая их на печи на просушку, и потом также ласково пришептывала, когда составляла сбор травяной для соседей да приезжих, кто прослышал от местных о даре Сенькиной матери. Хворобу изгоняли из тела травы, собранные матерью на восходе в определенные дни. Рано утром мать, поднимая Сеньку с печи, вдруг, без предупреждения, вела полусонного в лес, сказывая по дороге про далеких пращуров, которые исцеляли больных и немощных, и про великую силу травы, которая несла в себе живительную силу матушки-земли. Сенька половину рассказов материных просыпал, и встряхивался когда заходил в лес, шел, не запоминая ведомые одной ей тропинки на полянки, которые казались сказочными из-за молодого ярко-зеленого мха, и казалось Сеньке, что обязательно он встретит здесь оленей, которые поедают этот самый сказочный мох. Но сколько ходил с матерью, так и не встретил оленей. Мать тихонько смеялась над Сенькиным ожиданием, и говорила, что олени здесь не водятся, зато неподалеку живут сказочные люди, не потому что они из сказок, а потому хранят сказы и когда Сеньке исполнится двенадцать лет, он обязательно сходит к ним, и они передадут ему сказы на хранение. 

Сенька не совсем понимал, зачем ему сказы на хранение, когда есть книжки со сказками и красивыми картинками. Особенно нравилась ему картинка с бабой-ягой, страшной старухой с крючковатым носом, которая сажала детей на лопату в печь. Нравилась, потому что Сенька знал наизусть эту сказку, и знал, что с детьми ничего плохого не случилось, злую бабу ягу одолели добрые герои. Нравилось Сенька в сказках, что добро всегда побеждало зло. И страшной старухи он не боялся с детства, часами рассматривая картинку. Мать, заслышав про злую бабу-ягу, суровела лицом, и отвечала всегда кратко:

- Подрастешь - поймешь. 

Первый раз дед пришел на второй день после смерти отца. Только прах развеяли отцовский, как дверь отворилась рано поутру, и сквозь сон Сенька слышал как тихий, но сильный мужской голос сказал матери:

- Мальца отвести надо к нам, да и тебе надо за мужика другого становиться, да род продолжить. В скит тебе надо уходить, да мальца уводить. 

Вот тогда и сказала мать, про счастье и что рок ей быть одной теперь, да Сеньку растить одной. 

- Без мужика каким вырастешь-то? – сказал дед и на Сеньку дохнуло запахом молодого ягеля, который окутал печку снизу до верху. 

И сквозь оплетающую дрему по рукам и ногам, Сенька услышал натянутый как струна голос материн:

- То урок его без отца подниматься, да человеком становиться.

- Как стать-то человеком, знаешь же, что грядет, чем дальше – тем глубже тьма.

- Для того и пришел, чтобы во тьме свет свой не растерять, - только и ответила мать. 

- Сгинет, да и только, сколько уже…там… - ответил дед. Дверь скрипнула и запах исчез. 

- Как боги решат, так и будет, - ответила мать в пустоту зияющей двери. 

Сенька провалился в такой глубокий сон, что проснулся только к вечеру. Спросил мать про деда, она покачала головой, не было никакого деда, проспал весь день на печи, потому что жар был такой, особенный, убаюкиващий да и только. 

Китаец радостно залопотал, пожимая вслед за Илюхиным руку Савушкину. Почему первому лицу не жмут первым руку, все хотел спросить Ваську, да забывал всякий раз, увлекаемый спиртными парами и девицами в сауне. Савушкин всегда торопился покинуть ресторан, утомленный многочасовым сидением, едой и выпивкой. В сауне удавалось хоть ненадолго отвлечься от состояния белки в колесе да давящего сердечного груза. 

На выходе из ресторана у столика возле окна сидел седой мужчина. Савушкина зацепила белая как лунь голова, на вид вроде не старый, а весь седой. Старика Семен заприметил еще в середине переговоров, встретившись с ним взглядом. Старик словно специально хотел, чтобы Савушкин на него посмотрел. И вот сейчас, развернулся всей грудью навстречу Савушкину и смотрит пристально, по-совиному сдвинув брови. «Что он так смотрит, - подумал Семен, и лицо вроде знакомое», - но лопочущий китаец не давал сосредоточиться, и увлекаемый делегацией, Савушкин отвязался от гостей только в «Бентли». И только расслабился на кожаном сиденье, как совиные глаза деда пахнули ягелем.

- Стой! – заорал Савушкин Никите. 

«Бентли» заскрежетал тормозами. 

Не дожидаясь охраны, Савушкин забежал в ресторан. Столик возле окна был пуст. 

- Где дед седой, сидел здесь весь вечер, возле окна? – с трудом выдавил из себя Савушкин официанту. Горло сдавил спазм, в ушах зазвенело.

- За столиком никого не было, - официант услужливо склонился перед Савушкиным. – Ваш управляющий арендовал ресторан на время переговоров, для посетителей мы откроемся только через два часа. 

#Наследие #Суть