НЕОКОНЧЕННОЕ

Под потолком мотылек шуршал крыльями, бился о стекло голой сороковаттной лампочки, нить накаливания горела белой дугой, и жужжал счетчик. За окном, в таинственной темноте, с сырых кустов малины падали тяжелые капли, какие-то неведомая мне насекомая жизнь ползала по стеблям, стрекотала, укладывалась на ночлег на зеленых простынях листьев. В лесу подавали голос ночные птицы, которых я тоже не знал по именам, где-то вдалеке, на пределе слышимости шелестели звонки: на железнодорожном переезде опускались шлагбаумы, выкидывая то один, то другой красный огонь в темноту. Огромный сказочный лес то начинал густо шуметь кронами, то затихал, то опять шумел: вдох-выдох, вдох-выдох, и нарастал гул приближающегося поезда, как гул темной крови в многокилометровых венах. Провинциальный городок в средней полосе России внезапно оказался ее центром, ее сердцем- и сердце это билось мощно и ровно. 

В Петербурге небо светилось белесым светом, на набережной толкались веселые молодые люди с пластиковыми стаканчиками, держали шампанское наготове- чтобы выкрикнуть в теплый летний воздух какую-нибудь счастливую бессмыслицу и выстрелить пробкой, когда дуга дворцового моста начнет изламываться, распахнется, как огромная крыша, раскроется, пропуская длинные темные баржи и белые пассажирские корабли. 

В Москве на Моховой старый «форд-мондео» лихо подрезал черный «рейндж ровер» с мигалкой на крыше и номерами, начинавшимися с тех самых, заветных цифр. И обе машины резко затормозили, но когда из «рейндж ровера» вышел его водитель, «форд» завизжал шинами и улетел в темноту. И водитель в черном костюме от Zegna остался стоять посреди дороги, один на один с ночной замолкшей улицей, с вытянутым лицом, которое освещали вспыхивающие и снова гаснущие буквы реклам. Он яростно всматривался в даль широкой опустевшей дороги, где исчезали красные огоньки габаритов, грозил кулаком, и кричал «да я, я, ты знаешь кто я», и одинокий голос бесследно таял в черном небе, и тогда водитель «рейндж ровера» вдруг осторожно оглядывался на башни Кремля, на зубчатые стены, огромный циферблат часов и звезды, тревожными рубинами горящие над столицей.

В Крыму молодой парень спускался на улицу из гостиничного номера, где он только что был со взрослой женщиной, москвичкой- в номере было темно и жарко, простыни остались смятыми и влажными, в свете уличного фонаря он видел ее блестящий глаз, смуглое плечо, прядь темных курчавых волос, упавшую на лоб, и красный огонек ее сигареты, горячую точку, словно медленную пулю, которая метила прямо в него. Он хотел остаться. Но она попросила его уйти- и теперь он бежал по каменным ступеням, к набережной, его тело было легким и сильным. Он знал, что придет к ней завтра, что они пойдет купаться, он будет мазать ее кремом, попробует, если она не вырвется, пронести на руках до воды- и в эту ночь, или в следующую, она оставит его у себя. Ласковое море шумело, убаюкивало берег, листья пальм грузно раскачивались на ветру- а он уже добежал до пляжа, и там упал на песок, с восторгом уставившись в звездное южное небо.

На военном аэродроме Энгельса командир стратегического бомбардировщика выруливал на полосу и включал взлетный режим- голубое пламя форсажа вспыхивало за турбинами, трасса разноцветных огней бежала на него все быстрее, быстрее. Секунда- и огни уйдут вниз, откроется город, правильные ряды домов, огоньки окон тех, кому ночью не спится. И взлетая над домом, окно которого точно горело, рядом с которым сейчас точно стояла тонкая женская фигурка с маленьким, теплым ото сна ребенком на руках, он делал то, что делали все летчики уже почти сто лет: осторожно качал штурвал влево и вправо, и вместе с ним качались огоньки на кромках крыльев, красный и зеленый, так чтоб было видно с земли. И потом уходил в облака, потом видел далекую землю уже только на зеленых осях радара, вслушивался в бормотание эфира, всматривался в разноцветные капли контрольных лампочек- но вспоминал те несколько домиков, мелькнувшие под крылом, за сохранность которых он, и еще несколько десятков плывущих в небе огромной страны пилотов были в ответе. 

В Красноярске бригада реаниматологов склонилась над грязным бородатым человеком. «Готовь двести»- дефибриллятор тонко пищал, накапливая электричество, потом электроды приставляли к груди, хлопал разряд- и у молодого доктора внутри все обрывалось, и не держали ноги, и лился пот- но уже отходило, успокаивалось, и горячая радость разливалась по его усталому телу- от того, что сердце неизвестного человека, только что стоявшее, несколько раз толкнулось- и снова пошло.

В Петропавловске-Камчатском бакенщик, прикорнувший на пирсе, резко поднимает голову: сморило, сам не заметил как заснул, разбудил густой пароходный гудок, прилетевший, как будто ниоткуда, из утреннего тумана. И пока глаза всматриваются в море, в свинцовую воду- на ней вдруг медленно загорается золотая, огненная дорога, уходящая в самый горизонт- и загораются доски, рыбачьи снасти, загорается чахлый куст на песчаной косе, огонь пляшет на воде, танцует в невысоких волнах- и бакенщик в непонятном восторге смотрит на все то, что видел каждый день, как будто видит в первый раз, как будто во сне забыл, как выглядит этот мир, как будто он сам- бог, во сне сотворивший его, и теперь- осматривающий с удивлением и восторгом. А потом он вдруг встает, и ему хочется закричать что-то, неизвестно что, например, «доброе утро, страна!», но это слишком долго, и сложно, и вообще непонятно зачем, и потому он просто громко кричит: «ээээээй», и его крик летит над вспыхнувшей водой. Огромное красное солнце медленно встает над морем, раскрашивает в свои цвета воду, берег, дома, улицы и площади-и начинается день.

Эта картина пробегает перед моими глазами, и в ушах снова как будто звучит та самая нежная мелодия, которая всегдя звучала, когда ОНО разговаривало со мной. И неожиданно я рассмеялся, а потом открыл окно и выпустил мотылька в бескрайнюю синюю ночь. Невидимые, сквозь тысячи километров и девять часовых поясов протянутые струны сработали, моя Родина позвала меня к себе- и я прилетел.