НЕ ВРЕМЯ ч.2

Лешаки нюхают воздух и движутся к нам. Они не спешат, они вызнают о нас.

Я рычу и начинаю пилить веревки, то и дело цепляя лезвием пальцы. Перерезать путы не успею, но ослабить – вполне. Позади вой и грохот – началось.

Оборачиваюсь – их уже трое, один надвигается на Хэма, двое бегут в нашу сторону. Успеваю заметить, как Хэм уворачивается от косматого тела и заносит руку для удара. И тут лешак налетает на Пастора, и ломик звонко летит в одну сторону, а Пастор в другую, но никто на него не кидается. Им нужен не он, они мчат ко мне, нет, не ко мне – к хуману. Продолжаю пилить и пилить путы. Вой совсем близко, жмурюсь. Мелькает мысль – прости, дед.

И тут меня откидывает в сторону, глаза забиваются пылью, уши – ревом и криками. Вижу Хэма, сражающегося с двумя лешаками, Пастора, отползающего в сторону, и еще одного лешака, хромающего к нам.

С треском лопаются веревки, отлетает в сторону цепь, и стремительное тело, мерцающее зеленым, скользит в сердце битвы.

Хэм, хуман и лешаки на миг откатываются друг от друга – четыре ломаные фигуры, охваченные яростью и жаждой жить, – и сталкиваются, как две обезумевшие волны.

Хлопок.

Хлопок.

Стон.

Треск и гул датчиков, мелькание ламп отсветом по векам. Много крови и куски мяса.

Последний лешак пытается бежать, но хуман настигает, отрывает ему голову и бросает в сторону.

Голова подкатывается ко мне. Теряя сознание, думаю, что вот и пришло мое…

“...время.

Любви…

…на земле”.

Пастор заканчивает быструю молитву над разорванными телами лешаков и присыпает их песком.

– Если владыка Сократ прав, и когда-то лешаки были людьми, то, возможно, в них сохранились человеческие души, – виновато отвечает он на мой тяжелый взгляд.

– Тогда пусть он, – я слегка подпинываю Хэма, и тот стонет, – переродится лешаком.

– Лина, он спас вас. Оттолкнул и прикрыл своим телом.

– Я не просила! – кричу я.

Мы не боимся новых лешаков, а вот они – боятся нас. Хумана. После того, как он за минуту разорвал троих, я понимаю, что вся наша задумка была бредом. Что вообще связываться с хуманами – бред. Но самый большой бред – идея Пастора, потому что таким могущественным существам ни к чему такие ничтожные и жалкие твари, как мы.

Хэм стонет и мечется. Я затолкала в него внутренности и перетянула его тело, как могла, но долго ему не жить. Думала прирезать, но не посмела из-за Пастора. И не только из-за него.

Зачем он спас меня, зачем, зачем.

Я проползла по всей затолине, но из трав нашла только толокнянку. Она не чистит раны, но немного может снять воспаление. Я помогаю или продлеваю агонию?

– Он умрет в течение часа, – в который раз повторяет хуман, и я настойчивее давлю на раны зеленый сок.

– Откуда вы знаете про травы и лечение, Лина? – блеет Пастор, и я меняю повязки.

Чертов Хэм, сдохни, не умирай.

Он дергается, кровь идет сильнее, я вся красная и липкая.

– В течение получаса, – говорит хуман.

– Всевышний наш в космических небесах, – гудит Пастор.

Хэм открывает глаза и смотрит на меня. Пытается что-то сказать.

– Тихо, – шепчу я и делаю то, о чем мечтала столько весен.

Плюю ему в лицо.

Он продолжает смотреть, Пастор обрывает молитву.

Я склоняюсь и целую Хэма в лоб. Он вздыхает и закрывает глаза.

Слушаю его запястье: еще жив.

– Могу забрать его вместо вашего кровного родственника, – говорит хуман. – Как раз успею добраться до нашей лаборатории и подключить его к аппарату.

– Зачем? – тупо спрашиваю я.

– Он хочет обнаружить душу, – отвечает Пастор.

– Так забирайте и ищите. – Я пожимаю плечами.

– Лина! Не вам решать.

– Мне. Вместо него могут забрать моего деда. Забирайте этого человека, ему все равно не жить. А так хоть помрет не зазря.

– Лина!

– Это верное решение, – говорит хуман. – Я все равно бы взял его тело для исследований.

Я рада, что Хэм в беспамятстве, когда хуман опутывает его своими щупальцами и поднимает над собой.

– Владыка Сократ, – тихо произносит Пастор, – помните, что этот человек погиб, спасая девушку, которая едва не погибла, спасая вас.

– Помню, и потому вы вернетесь домой, – произносит хуман.

Пастор удовлетворенно кивает.

– Это называется благодарность, владыка Сократ. Хотя, уверен, то, что вы сейчас ощущаете, намного сложнее. Там точно должно быть смятение, грусть. Я прав, Лина? Что еще можно добавить?

Хуман с гулом улетает прочь. Мы садимся на тележку и пускаем двигатель. Всю дорогу я борюсь с глупыми слезами, а Пастор бормочет молитвы, и лишь на подъезде к селению обращается ко мне:

– Лина, почему вы занимаетесь… этим всем?

– А как еще с голоду не сдохнуть? – огрызаюсь я.

– Вы слышали, что я ищу помощницу при церкови?

Киваю. Конечно, слышала и завидовала той, которой повезет.

– Почему же вы не отозвались?

Смотрю на него растерянно:

– Вам же нормальная женщина нужна, а я же…

– Мне нужна толковая, грамотная женщина, которая может посвятить себя Всевышнему, а значит – не обремененная семьей. Вы подходите идеально.

И внезапно я смеюсь, заодно освобождаясь от тех слез, что пытались спрятаться в глазах, чтобы душить потом ночами. Успокаиваюсь, замолкаю. Молчит и Пастор, дает мне время подумать.

Я представляю, какой может быть моя жизнь, это тихое счастье и покой. Потом смотрю на свои изрезанные пальцы, которые нужно скорее обработать настойкой чистотела.

И уже у ворот говорю:

– Спасибо, Пастор, но я не смогу заниматься всем этим. У меня иной путь.

Я думаю о том, что душа Хэма уже, поди, под микроскопом у хумана, и так просто он ее не отпустит на новый круг, и впервые за многие весны чувствую себя свободной и легкой. А еще в суме моей толокнянка и корень лопуха, что насобирала в затолине – отличный улов, как раз для деда. Нужно им всерьез заняться, а то ишь, удумал подыхать. Не дождешься, дед. Зиму пережил, а сейчас сама природа не даст уйти. Наступает…

Время трав.

Мое время.