НЕ ВРЕМЯ

Время медуницы…

… наступает весной. Славное время, важное для любого, кто ведает травы, да только много ли таких осталось на земле? Бабка моя, но ее нет давно, и я, но то тайна. Потому в лес я иду украдкой, в самую рань, по холоду и сырости, будь эта медуница неладна. Отвар ее хорош для легких: отхаркивает дед после нее слизи столько, что хоть в кастрюлю собирай. И кашляет меньше – выспаться можно.

Бережно рву блеклые фиолетовые цветки. Их мало, но деду хватит. Остальные селяне меня не волнуют, разве что Пастор. Мысль о том, что однажды он захворает, а я смогу помочь, и он увидит во мне не беспутную девку, а травницу, будоражит.

Лес серый и припыленный, как и весь мир, и солнца в нем еще меньше, чем в селении, – оно путается в высоких ветках, и до дна доходят бледные отблики. И все же мне хорошо в этой хмари, все здесь трещит, шуршит, гудит, шелестит – и кажется, что так звучит жизнь, хотя с жизнью, что есть в лесу, лучше не встречаться. Лешаки сюда не заходят, но я все равно каждый раз жду встречи. У меня есть нож, и просто так я тварям не дамся, но мысль о смерти манит. Если б не дед.

Уже в который раз слышу, как за спиной трещат ветки. Хотелось бы думать, что это лешак, но, скорее, там человек. И то, и то дурно, но с человеком я, вероятно, договорюсь. Резко оборачиваюсь и кричу:

– Выходи!

Он выходит. Да, с этим точно договорюсь.

Молча снимаю портки, поворачиваюсь, упираюсь руками в ствол дерева и наклоняюсь.

– Давай скорее, у меня еще дел полно.

Голос Хэма звучит сдавленно:

– Зачем ты так? Я не за тем.

Натягиваю штаны, не глядя в его сторону, и иду дальше, но он, судя по хрусту и чавканью земли, прется следом, уже не таясь.

Останавливаюсь.

– Чего тебе?

Хэм выше на две головы, хлопает синюшными веками, мнется и выдавливает наконец:

– Опасно тут.

– Везде опасно.

– Звери…

– Они не подходят к селению.

– Люди…

– Они не выходят в лес.

– Все равно… Снасильничать могут.

Смотрю на него с отвращением, в который раз подавляя желание плюнуть в рожу. Хэм ударит в ответ, а зачем мне лишние синяки.

– Что, захотелось былое вспомнить? Ну, хочешь, сам сними с меня портки, могу даже покричать, только сделай это быстро, я спешу.

Он супится, пыхтит, вращает бесцветными глазами. Хватает за руку, когда хочу уйти. Голос дрожит:

– Линка, не хочу, чтоб ты… так. Стань… моей в самделе. Я защищу, накормлю, тебе не придется больше с этими… И деда твоего…Ты ж знаешь, я скоро старостой стану, будет вам житье…

Ничего не могу с собой поделать и громко смеюсь, аж до слез. Он смотрит жалобно.

– Линка, душа у меня к тебе лежит…

– Сейчас вырву к чертям твою “душу” и хуманам отдам! Много за эту штуку вряд ли дадут, но все одно пользы будет больше.

Изворачиваюсь и бью его, метясь в промежность. Получается слабо, но он отпускает. Почти бегу в сторону селения – и черт с ней, с медуницей, лишь бы рожу эту блеклую не видеть. В висках стучит, в груди клокочет, но домой возвращаюсь твердая и спокойная.

Мы с дедом живем не в землянке, как остальные, а в каменных развалинах на окраине. Дед, пока не выжил из ума, говорил, что когда-то здесь мог быть город, и это – его кости. Много весен назад, когда мы с бабкой и дедом из последних сил дотащили поломанную тележку с остатками вещей, спеша убраться подальше от уничтоженного дома и адовой затолины, эти кости города дали нам кров. Селяне сторонились их, а потому нам было спокойно.

Запах варева чую еще на подходе. И даже без примеси гари. Авось свезет, и дед сегодня совсем в разуме. Откидываю полог, бросаю в угол полупустую котомку и вижу, что отходное ведро полно, а значит, койка чистая. И сразу забывается Хэм, а день становится чуть светлее. Выношу ведро, подхожу к сутулой дедовой фигуре около печки и на всякий случай щупаю его штаны: сухо. И вони почти нет.

– Молодец, дед.

Дед смотрит на меня мутными глазами и улыбается беззубым ртом:

– Линушка… А я вот похлебку справил.

В кастрюльке бурлят косточки и несколько травинок. Последние запасы. Надо бы сегодня после проповеди предложиться Бахе или Умару, чтоб на обед что-нибудь посытнее было.

Хлопаю деда по плечу.

– Я не буду, ешь сам, да поскорей, а то опоздаем. Скоро…

Время проповеди…

… отмеряет гонг. Когда он бьет, мы с дедом подходим к церкови, и я почти благодарна Хэму, что выгнал из леса раньше, а то не дошли бы в срок. Дед после утренней готовки еле плетется на своих ходулках, дышит со всхлипами, то и дело застывает, а я шиплю на него и бью в бок – давай поживее, Пастор ждать не будет. И дед старается, дуется, передвигает узловатые ноги вперед.

Уже на подходе слышу гул и поднимаю голову. Хуман! Оступаюсь, опираюсь на дедовы ходулки, и мы заваливаемся вместе.

– Линка, че с вами, помочь?

Опять Хэм.

Вскакиваю, рывком поднимаю деда, смотрю только на него – вроде жив, на всякий случай уточняю:

– Цел?

Слабо кивает.

– Тогда давай скорее, сейчас все начнется. Ай, да черт с тобой…

Отпинываю ходулки с дороги, чтоб никто не запнулся, и взваливаю деда на спину. Сзади сопит Хэм:

– Давай помогу.

Ускоряюсь, но около церкови сбавляю ход: хуман стоит у крыльца и смотрит на нас. Я прямо так, с дедом на спине, чуть склоняюсь и опускаю взгляд. В тишине слышу тяжкие шаги хумана, и почему-то они приближаются к нам. Вижу массивные металлические ступни с впаянными людскими пальцами, закрепленную в левой ноге человеческую кость и другие, мелкие, что плавают вокруг нее в зеленой трубке. В теле владыки Сократа – этого любителя человеческих частей ни с кем не перепутать – металлическим остался только каркас и внутренние схемы, остальное заполнено резервуарами с органами. В прошлый раз на мене разглядела, что и сердец у него там плавает больше одного. Почти каждый житель селения найдет здесь кусочек себя. Только я пока выживаю иначе – спасибо Хэму за идею.

– Сколько человеку лет.

Вздрагиваю от трескучего голоса, поднимаю взгляд и встречаюсь с красными прорезями-зрачками, обрамленными человеческими глазами, как самоцветными каменьями.

– Поболе двадцати весен...

– Не тому человеку. Другому.

Удивленно кошусь на деда, который плащом висит на мне и рывками втягивает воздух через раскрытый рот.

– Кто ж его знает. Много.

Взвизгивает сигнал, и к деду с треском тянутся два тонких металлических щупальца, украшенных людскими пальцами. Подхватывают за плечи и дергают вверх.

– Эй, ты чего! – кричу я, забыв о правилах, и хватаюсь за стальную трубку.

Меня отбрасывает разрядом. Красные лучи сканируют дедово тело.

– Мы не участвуем в мене! Да и нет у него ни одного здорового органа, – хриплю я.

– Он скоро умрет, – произносит бесстрастный голос.

– Неправда!

Хуман встряхивает деда, и я вскрикиваю, сжавшись от его боли.

– Владыка Сократ? – тихий голос со стороны церкови.

От седых волос и серых очей Пастора исходит свет.

Щупальца отпускают деда небрежно, но я успеваю поймать, чтоб не отшибло ко всем чертям, – и так еле движется.

– Владыка Сократ, великое благо видеть вас снова. Увы, не могу уделить вам времени – у меня проповедь. И эти славные люди спешат занять места. Прошу вас, пропустите их.

– Я прибыл на проповедь.

Удивленный вскрик – мой вскрик. Но Пастор кивает, словно ждал такого ответа.

– Рад вам, владыка Сократ, и вашему единому всемудрому разуму.

Одно из щупалец с треском открывает панель на затылке стальной головы, и глаза хумана перестают светить красным.

– Я пришел один. Мы – не услышат.

И вновь Пастор кивает:

– Благодарю вас за желание понять и познать нас.

Он отходит в сторону, чтобы пустить ЭТО в самое сердце человеческого мира, в наш последний приют.

– Но он не может! Это нельзя! Он не человек!

Неужели я, утратив остатки разума, кричу дерзости в лицо хуману?

И сразу хватают с двух сторон: одна рука хлипкая, дедова, другая крепкая и мерзкая, Хэмова. И он же шипит:

– Заткнись, дура…

– Отстань, трус!

Я вырываюсь.

– Церковь неприкосновенна для хуманов!

Щупальца тянутся ко мне, но упираются в твердый голос Пастора:

– Прошу, не трогайте это дитя, ибо не ведает она, что творит. Лина, – он поворачивается ко мне, и я сразу теряю храбрость и силу, – владыка Сократ наш гость. Если бы мы цеплялись за правила, то и тебя бы здесь не было.

Отвожу взгляд.

Три весны назад, когда душа старого Пастора отправилась на новый виток, я привела деда на проповедь, а сама привычно села у крыльца, не решаясь коснуться ступеней. Думала, новый Пастор пройдет мимо, но он остановился и спросил:

– Почему не заходишь внутрь?

– Потому что я нечиста, – ответила я, сжавшись.

– Мы явились на землю не для того, чтобы быть светом, а чтобы стать им. До тех времен все нечисты.

– Я нечиста особенно. Я отдаю свое тело за еду и вещи. – Слова дались тяжело, хоть к взглядам селян я относилась спокойно.

Он протянул руку. Прихожане зароптали, не веря глазам.

– Кому, если не тебе, быть внутри, дитя, – громко сказал Пастор, и я, как во сне, пошла за ним. И с тех пор всегда шла за ним и в жизни, и в своих мыслях. Вот только дело не оставила, иначе подохнуть бы нам с дедом.

Бормочу:

– Простите.

Массивное тело хумана, мерцающее зелеными трубками и резервуарами, вкатывается в зал. Пастор смотрит в землю, но голову, как мы, не опускает, и в этой его позе нет обычного подобострастия, только позволение быть вещам такими, какие они есть.

Я шиплю на деда, когда тот пытается опереться на руку Хэма, и тащу его внутрь. Закидываю на лавку и падаю рядом, шумно дыша и вытирая со лба пот. Хуман высится у самого алтаря. Взгляд то и дело натыкается на него, но я стараюсь смотреть только на Пастора. Мне нравится, как играет морщинка меж его бровей, как белеют зубы, как он прикрывает глаза в миг молитвы, и даже с моего места видно, какие длинные у него ресницы.

Я разглядываю Пастора, но и слушаю тоже.

Сегодня он рассказывает скучное, что мы и так все знаем. Явно для хумана старается, и это злит.

Он говорит про Всевышнего, который сотворил души из своей плоти, дабы одолеть космическую тьму; отправил их на землю, запустил в Великое Колесо, чтоб рождались они снова и снова, становились раем и однажды вернулись к нему ослепительным светом;

о том, как люди позабыли о своих бессмертных душах и с каждым новым рождением делались все чернее и грязнее;

как Всевышний из великой любви обнулил мир, закончив времена, чтоб даровать нам посмертие;

как люди сотворили хуманов, чтобы те помогли выжить, и хуманы-спасители унаследовали землю.

– Отобрали, – дребезжит дед. – Отобрали землю! – говорит он громче, и я бью его в бок.

– Заткнись, – шиплю. – Или домой сам попрешься. Подохнешь по пути – ну и ладно.

– А я б и подох, Линушка, – плаксливо отвечает он. – Отпусти меня в лес, пора мне давно туда…

Цежу ему в лицо ругательства, а потом отворачиваюсь, но дальше проповедь уже не слушаю. Кажется, и прихожане сегодня ерзают больше обычного. Интересно, каково это – видеть, как богомерзкий хуман слушает твоими ушами? На его голове их как минимум десять. и как минимум трое в зале могут узнать свои.

– А что такое душа? – гремит ледяной голос.

Пастор улыбается:

– Помнится, мы уже говорили об этом, владыка Сократ.

– Вы так и не ответили.

– Потому что ответа нет. Это частичка Всевышнего, то, что делает нас живыми и дарует надежду на свет в конце пути.

– У всего есть ответ.

Пастор закрывает глаза и произносит напевно:

– Только молитва может быть ответом на все. Вознесем же ее. Всевышний наш, существующий в космических небесах, прости детей своих, позабывших, как святить Имя Твое, как беречь царствие Твое. Продли же дни наши пищей и питием или прерви их за ненадобностью. Ауммммм…

Мы вторим ему. Зал гудит. На миг открываю глаза и вижу, что голова хумана развернута на нас.

Стихает священный звук, но тишина не возвращается: проповедь окончена, самое время размяться да двигать к себе. Выцепляю взглядом Баху и вопросительно киваю. Он облизывает губы и кивает в ответ. Отлично, значит, обед и ужин я добуду. Хочу сказать, чтоб дед посидел в зале, что сейчас вернусь, как вдруг вижу хумана.

– Изымаю этого человека за тройную плату.

Недоверчиво смотрю на деда, потом на лицо хумана – стальную маску, украшенную людскими носами, губами, глазами.

– Мы отказываемся.

Впервые помимо отвращения и ненависти чувствую страх: а что, если хуманы научились обходить единственную заповедь и могут причинить нам вред?

– Он почти мертв.

– Он очевидно жив.

Вокруг тихо. Все смотрят на нас.

– Вероятность смерти в течение двадцати четырех часов восемьдесят процентов. С каждым последующим часом она возрастает. Я плачу за каждый обменный орган тройную цену.

По залу проносится гул. Такое богатство сразу и не осознать.

Я встаю перед дедом, стараясь закрыть его собой.

– Нет уж. Если он и собрался подыхать, то пусть на своей тахте. Его бабка под камнем во дворе ждет.

– Согласно пункту пять-ноль мы имеем право изымать тела для исследований, которые несут потенциальную пользу человечеству.

Щупальца выпрастываются внезапно, я машинально отталкиваю их и отлетаю от разряда, в отчаянии смотрю на Пастора, ловлю его растерянный взгляд.

– Владыка Сократ, вы не найдете то, что ищете! – восклицает он.

– Каждая гипотеза должна быть либо подтверждена, либо опровергнута, – звучит в ответ. – Вы получите компенсацию и тело в течение суток. – Это уже мне.

Дед в стальных тисках испуганно озирается и бормочет:

– Что ж это, Линушка, куда…

Хуман движется к выходу сквозь расступающуюся толпу.

Я подбегаю к старосте.

– Что же, глава, первый охотник, защитник, так и будешь стоять и смотреть? Хуман забирает живого человек из твоего селения! И ты стерпишь?

Его лицо краснеет, лоб хмурится. Смотрю на Хэма.

– А ты, сын старосты? Помоги. Отблагодарю.

Он поджимает губы, но взгляд не отводит. Я поворачиваюсь к людям и кричу:

– Он не причинит нам зла, вы же знаете! А их чертова Матерь не узнает – он отключился от разума! Он здесь сам, от себя, и деда забирает явно себе, раз нет изымателей!

Тишина.

Взор мутнеет. Слезы текут по щекам, я не успеваю сдержать их. Вдруг слышу твердый голос Хэма:

– Она права. Этот хуман перешел границы дозволенного. Завтра он заберет наших детей и женщин.

Сквозь муть вижу, как он идет к выходу, туда, где только что исчезло зеленое сияние.

– За мной!

Темные пятна вокруг движутся, я все не могу остановить поток слез, и сквозь собственные всхлипы слышу вопли, удары, рев и вскрик Пастора: “Нет, опомнитесь!”

Тру глаза и пытаюсь пробиться к выходу, но кто-то толкает, я лечу в твердое и наступает блаженное…

“Время тьмы…

…пришло, истинно говорю вам, опомнитесь”, – повторяет Пастор снова и снова, и мне тягостно от его слов, но я помню его беспомощный взгляд вслед твари, что уносила деда, и сжимаю кулаки.

Дед дышит прерывисто, хрипит.

– Прав он, Линушка, не жить мне. Только зря себя и людей губишь…

– Заткнись-ка, дед. И не вздумай издохнуть, запрещаю.

Подходит Хэм, и я боюсь, что потребует плату за помощь прямо сейчас. Но он, напротив, кажется растерянным и останавливается в двух шагах, не смея приблизится.

– Отец поддержал, он никогда от меня не отречется, что бы ни было…

– О, это я помню.

Покрасневший Хэм продолжает:

– Селяне с нами. Хуман отключен от единого разума, но обнаружить его у нас легче легкого. Нужно что-то делать.

И смотрит выжидающе.

Странно, но не он один. Я вижу, что люди перешептываются, тычут пальцами, но не так, как раньше, без презрения и насмешки, а словно вопрошая: что дальше.

Хуман заперт в тюремном подвале. Говорят, ему смогли нанести повреждения, не сильные, но все же раньше это считалось невозможным.

Пастор беспомощно взывает к пастве, но все отводят глаза. Сделанного не воротишь. Сейчас надо не о душе думать, а о том, как бы ее подольше в теле сохранить.

– Так что делать будем? – спрашивает Хэм.

Хочу сказать: “С каких пор продажная девка решает?”, но сдерживаюсь: впервые все на моей стороне.

– Его нужно уничтожить, иначе он расскажет о нас.

– Мы… не можем нарушить это соглашение… Тогда хуманы будут вправе причинять нам ответное зло…

– Мы сделаем это не своими руками, – отрезаю я. – Мы отвезем его на затолину. Лешаки не оставят ни кусочка от его гнилой плоти, они и железо перегрызут.

– Так никто ж не знает, как туда пробраться.

– Я знаю. Мне нужен один мужик, чтоб помочь с тележкой – этого хватит.

– Не пущу. Да и мыслимо ли – вдвоем в чаще?

– Лешаки днем спят. Но если кто выползет раньше заката, тогда нет разницы, будет нас двое или целая толпа. Вдвоем скрытнее. А без меня дорогу не найти.

– Но…

– Это единственная возможность.

Разговоры вокруг стихли, все слушают. Жду Хэмовой и старостиной ярости, ненависти толпы, но вместо этого они переглядываются и кивают друг другу, и даже воздух словно становится легче и прозрачнее.

И я чувствую в себе небывалую силу. Вернее, вспоминаю ее. Еще в старом селении, разрушенном ураганом, бабка учила меня травам и шепоткам, и я знала в себе эту мощь. Тогда она была медленной и мерной, как вода в тихой реке. Когда мы пришли сюда и искали пищу, меня, совсем девчонку, отловил пьяный Хэм с компанией. Те держали, а он долго и грубо насиловал. Сначала обещал другим, а потом запретил – испугался, видимо, что издохну. Я не помнила, как вернулась домой, но отхаживала меня бабка много дней. А через две луны вырвала из меня кусок живого, и мы пошли к старосте. Тот при всех назвал меня распутной девкой. Бабка смолчала, потому что идти нам было некуда, но велела впредь этих проклятых селян не целить. “Чтоб подохли все, сволочи!”

После этого я еще однажды попалась Хэму, и все повторилось, правда, не жестоко, и он был один. Бабке говорить не стала, страшась ее гнева. Когда же ко мне подошел вдовый брат кузнеца, вспомнила слова старосты и сама предложила порадовать его. И порадовала. Осталась без увечий и побоев, а он еще хлеба с салом дал. С тех пор и пошло дело. Бабке с дедом, понятно, ничего не говорила. Дед до сих пор не догадывается, а бабка перед смертью каялась, что все понимала, но боялась правды.

Эх, бабка, если видишь меня сейчас, то порадуйся, а потом к деду своему иди и береги его. На кой он тебе сдался в новом кругу, хер старый, пусть уж здесь мне кровь сворачивает, а ты пригляди.

Кузнец привозит знакомую тележку – на ней мы свой скарб тогда и перетащили. Бок был раскурочен лешаками, да кузнец, славные руки, починил. Помню, бабка ее за ведро репы отдала.

Скоро выволакивают хумана, опутанного веревками и цепью. На некоторых зеленых емкостях трещины.

Пастор глядит отчаянно. Жалеет, поди, что приветил меня тогда.

– Вы не понимаете! – доносится до меня, и я думаю, что единственный, кто ничего не понимает, это он.

Рядом стонет дед. Обращаюсь к Финну, местному врачевателю:

– Присмотришь?

Тот кивает. Толку от него никакого, но хуже точно не сделает. Протягиваю ему мешочек с чабрецом.

– Нюхать давай постоянно, чтоб не отключался. Дуреть начнет, залей кипятком щепоть да влей в глотку.

Финн глядит удивленно, но я знаю: так и сделает.

Смотрю на деда и внезапно хочу поцеловать. Плевать на его запах, сопли и слюни, на мой грязный рот. Почти делаю это, но в последний момент одергиваю себя. Нет уж, слишком будет похоже на прощание.

Бросаю:

– Не вздумай под себя ходить, не дома.

И ухожу.

Живи, дед. Сейчас не…

– Время умирать…

…твое пришло. Странно об этом думать, а, хуман?

– Для нас нет смерти.

– Все верно, для вас есть только чернота. Надеюсь, ты будешь долго видеть, как тебя едят.

– Ваши взгляды на мироустройство примитивны.

– И все же ты приперся сегодня послушать о них.

Не знаю, зачем говорю с ним. Наверное, чтобы не замечать Хэма, бредущего рядом, – кто ж еще мог вызваться сопровождающим. Чтобы не думать о чаще вокруг. Не вспоминать вой в недрах затолины и как еле спаслись от лешака, вырвавшегося из зарослей.

Последнее воспоминание накрывает, и я ёжусь. Сдохнуть не страшно, но деду, говорят, немного осталось, надо бы это исправить.

– Зря ты сегодня приперся, – повторяю с нажимом.

– Да, – внезапно соглашается хуман, и мне кажется, что голос его на миг перестает быть отстраненным. – Но я хотел понять, как многовековые знания и мудрость за столь короткий срок могли превратиться в первобытные верования.

– О чем ты?

– Сейчас – о религии. Когда-то у вас их было много, они были мудры и аргументированы, они давали четкие ответы своим последователям. Теперь от них остались бессвязные тезисы и идеи, которые даже ваш пастор не в силах объяснить.

Я плохо понимаю, о чем он говорит, но чую, что говорит недоброе.

– Ты не человек, тебе не понять.

– Возможно. Люди слишком слабы и ограничены, потому им свойственно все упрощать.

– Тогда зачем вам наши части? Зачем ты набил в себя аж три человеческих сердца! Зачем слушал Пастора? Зачем отключился от Матери?

– Материнских плат давно не существует. Как же вы глупы. Но ты, женщина, задала правильные вопросы. Именно на них я и хочу получить ответы.

– Хотел. Скоро ты сдохнешь, – зло бросаю я. И добавляю, подумав: – Тварь.

Воцаряется тишина, и в ней я слышу лес. Он звучит не так, как лес подле селения. Это чуждое место, враждебное. Оно пахнет сыростью и тухлятиной.

Вздрагиваю, когда Хэм неожиданно касается меня.

– Тихо. За нами кто-то идет.

Я озираюсь. Лешаки сразу бы напали, как и хуманы. Неужто кто-то из селян в пекло отправился? Хэм вторит моим мыслям:

– Это кто-то из наших, точно человек – поступь грубая.

– И что делать?

Он улыбается и на миг становится почти красивым.

– Спросить, что ему нужно.

Хэм делает шаг назад и исчезает в листве. Тележка продолжает ехать, жужжа и громыхая на корнях.

Треск, мычание – и они появляются вместе, Хэм и Пастор. Хэм смущен и бормочет извинения, Пастор же внезапно кажется маленьким и старым в этом черном лесу.

Его голос дрожит, когда он произносит:

– Это вы простите, я и не пытался скрытничать, но догнать вас оказалось непросто... Грэхэм, Лина, убийство, совершенное чужими руками, убийством остается…

Я злюсь.

– Хуман – не человек, потому это не убийство!

– А ты знаешь, что значит слово “хуман”?

– Нет. И не хочу знать.

– Человек? – Голос Хэма звучит неуверенно, но Пастор одобрительно кивает.

– И что? – огрызаюсь я. – Наши органы и название не делают их людьми!

Пастор улыбается печально.

– Не делают. К сожалению для них.

Хуман молчит, но зрачки в отверстиях вращаются, и я только сейчас, вблизи, с гадливостью замечаю на них пленку – видимо, с человечьих глаз.

С вызовом смотрю на Пастора:

– Что, отче, выдать нас хотите? Или отбить у нас этого… человека?

– Нет, Лина. Я только хотел поговорить с вами. И с ним. То моя вина, что он решился на крайние меры. Он так и не понял моих слов, а я слишком увлекся церковными играми…

– Впереди затолина. Некогда болтать, – обрубаю я, и Пастор испуганно озирается.

Хэм глушит тележку, берется за ручки и, хэкнув, толкает ее вперед. Шея его вздувается венами, и это будит мерзкие воспоминания. Оборачиваюсь к Пастору.

– Возвращайтесь, отче, тут опасно, и молитвы не спасут.

Он твердо качает головой.

– Нет. Я должен свершить то, зачем пришел.

Лес обрывается, тропинка раскатывается в широкую площадку, посреди которой застыли развалины.

– Дед, когда в уме был, говорил, что там была лаборатория, – вспоминаю я. – В одной из таких лешаки и зародились и с тех пор не переводятся.

Я собрана и спокойна. Ни пыхтящий Хэм, ни скорбный Пастор меня не трогают. Я единственная знаю опасности, таящиеся в бесформенных глыбах, и я единственная к ним готова.

– Надо подтащить его чуть ближе.

– Постойте, я хотел… – начинает было Пастор, но мы спешим. Промедление влечет гибель.

Останавливаемся в нескольких метрах от кромки леса.

– Оставим его здесь прямо с тележкой. Лешаки разберутся. Уходим.

Пастор идет к телу хумана, не глядя на нас, достает ломик и подставляет его под крепление. Раздается грохот, и мы вздрагиваем.

– Сдурели? – шипит Хэм. – Что вы делаете?

– Я должен освободить его.

– Чтобы он уничтожил селение? – Я не верю своим глазам: Пастор, мой Пастор обезумел.

– Он не уничтожит, я смогу его переубедить.

Вновь стук.

– Да сейчас все лешаки сбегутся!

Пастор испуганно смотрит за плечо, но ломик не выбрасывает.

Хэм с рыком кидается на него, ломик падает на землю. Цепь наполовину сорвана. А ну как хуман вырвется?

– Владыка Сократ, – говорит Пастор слишком громко, – вы хотели знать про душу. Почему вам это интересно?

Хуман молчит.

– Почему вы забрали старика, который вот-вот испустит дух?

Хуман молчит.

– Зачем вам органы, вся эта нелепая попытка стать нами?

Хуман молчит.

– Пастор, уходим, ваши проповеди нужны пастве, а не железяке!

– Он не железяка, Лина, – произносит Пастор. – Он носитель души, такой же, как мы.

Киваю Хэму: лучше оглушить этого безумца, он же сам потом и отпустит нам грехи. Главное, выбраться из этого клятого места.

– Поэтому они сменили старое название “роботы” на “хуманы”, поэтому им так нужны наши органы, – бормочет Пастор. – После конца света почти все люди вымерли. Куда переселились их души? Единственные существа, кроме нас, которые познают мир, это хуманы. И теперь владыка Сократ пытается осознать сущность души, то есть свою сущность. Для этого он и хотел изъять душу из человека.

Мы не успеваем обдумать его слова, потому что в этот миг со стороны руин доносится стон.

– Лешаки! – кричу я. – Бежим!

Пастор оказывается подле хумана и вновь бренчит цепью. Бросаюсь к нему и пытаюсь оттащить. Сильный рывок, и вот я бьюсь на плече у Хэма.

– Не дергайся, дура, надо бежать!

– Но Пастор…

– Он выбрал!

Хэм прав, но я дергаю себя за левый рукав, и ножик оказывается в руке. Замахиваюсь и лишь в последний миг отворачиваю лезвие. Но не достаточно быстро, и Хэм, выругавшись, роняет меня на землю. Хватается рукой за лопатку и с удивлением смотрит на кровь.

– Ты…

Жалею, что не убила, но тут из развалин выходят два кривых волосатых тела и застывают, глядя на нас. Не успели. Нам никогда не справиться с ними.

Перехватываю нож и привычно готовлюсь умереть, но сердце грохочет: жить, жить, жить. А ведь я и правда чертовски хочу жить!

Одновременно с этой мыслью приходит другая, и я понимаю, что нужно делать. Бегу мимо Пастора, застывшего в глупой позе с ломиком в руке, прямо к распростертому хуману. Показываю нож.

– Освобожу, если спасешь.

– Мне все равно. Умирайте.

– Ты сдохнешь с нами.

Молчит.