НАСЛЕДИЕ ПЕПЛА И СТАЛИ. ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Саундтрек к главе: The Weeknd — «Call Out My Name» (Slowed & Reverb)

Пробуждение было тяжелым, словно она выбиралась из вязкого, черного ила, который затягивал ее глубже с каждым вдохом. Первое, что почувствовала Ирина, — это резкий, бьющий в ноздри запах антисептика, смешанный с горьким ароматом крепкого кофе и дорогим, тяжелым табаком. Она открыла глаза и увидела потолок городской квартиры, залитый тусклым, серым светом зимнего утра, который казался грязным на фоне стерильной белизны простыней. Её левая рука казалась чужой, тяжелой и неподвижной; скосив взгляд, она увидела толстый слой бинтов, через которые едва заметно проступало желтоватое пятно йода. Боль в запястье была не острой, а тупой, пульсирующей в такт сердцебиению, напоминая о том, что она всё еще здесь, что её попытка вырваться из этого золоченого ада провалилась с треском.

Григорий сидел в массивном кожаном кресле прямо напротив кровати. Его белая рубашка была расстегнута на две пуговицы, рукава закатаны, и на одном из них Ирина заметила подсохшее бурое пятнышко — её собственную кровь. Он не спал. Его взгляд, тяжелый и холодный, как арктический лед, был прикован к её лицу. В этом взгляде не было ни капли сочувствия, ни тени прощения — только пугающая, концентрированная ярость человека, чью собственность попытались испортить без его разрешения.

— Ты проснулась, — его голос прозвучал так тихо, что Ирина вздрогнула. В нем не было крика, но была такая мощь, что воздух в комнате, казалось, стал плотнее. — Ты решила, что смерть — это лазейка в контракте, Ира? Что ты можешь просто уйти, когда тебе надоест? Ты ошиблась. Ты принадлежишь мне целиком, до последней клетки твоего тела, до последнего вдоха. И если я не разрешил тебе умирать, ты будешь жить, даже если мне придется приковать тебя к себе цепями.

Он поднялся, медленно, по-хищному, и подошел к кровати. Ирина непроизвольно сжалась, пытаясь спрятаться под одеялом, но он рывком откинул его, оставляя её беззащитной. Он взял её раненую руку, и хотя его движения были точными, в них чувствовалась грубая сила. Григорий Алексеевич провел большим пальцем по бинтам, прямо над разрезом, заставляя её шипеть от боли. Его лицо было в нескольких сантиметрах от её.

— Собирайся. Город слишком сильно напоминает тебе о свободе, которой у тебя больше нет. Мы уезжаем. Там, в лесу, тишина научит тебя послушанию лучше, чем любые мои слова.

Сборы были короткими и односторонними. Анар, молчаливый и сосредоточенный, выносил чемоданы, а Григорий Алексеевич лично следил за каждым движением Ирины. Её везли как особо опасную преступницу или как ценный, но хрупкий груз. В бронированном «Майбахе» царила мертвая тишина. Три часа пути Ирина смотрела в окно, наблюдая, как бетонные джунгли Москвы сменяются бесконечными, унылыми рядами заснеженных сосен. Григорий сидел рядом, работая в ноутбуке, но его бедро плотно прижималось к её бедру, напоминая о его присутствии. Он не касался её рук, не пытался обнять, но эта физическая близость без тепла была формой пытки.

Когда они приехали в загородный дом — огромную глыбу из стекла, черного гранита и темного дерева, затерянную в глуши, — Ирина почувствовала, как её охватывает паника. Здесь не было заборов, потому что километры непроходимого леса были надежнее любых стен. Это был архитектурный шедевр, но для неё он стал стеклянным склепом. Григорий распорядился разместить её в отдельной спальне в восточном крыле, в то время как его комнаты находились в западном. За первые четыре дня их пребывания в лесу он ни разу не зашел к ней ночью. Его гнев эволюционировал в нечто более страшное — в ледяное отчуждение.

Они встречались лишь за завтраком и ужином. Гриша был подчеркнуто вежлив, но это была вежливость палача. Он спрашивал о её самочувствии, следил, чтобы Анар вовремя менял ей повязки, но в его голосе не было ни капли той страсти, которая пугала и одновременно притягивала её раньше. Он игнорировал её как женщину, превратив в безликий объект, за которым нужно просто присматривать. Ирина бродила по пустому дому, кутаясь в огромные кашемировые свитеры, и чувствовала, как внутри неё растет черная, липкая пустота. Она ждала, что он ворвется к ней, что потребует своего права на её тело, но Григорий молчал. Это было наказание тишиной, вакуумом, в котором она начала задыхаться.

На четвертый день атмосфера в доме стала невыносимо наэлектризованной. Григорий с утра был на взводе, его голос из кабинета звучал резко, он отдавал приказы по телефону, и Ирина поняла — ему нужно возвращаться в город. Ей казалось, что перед отъездом он наконец придет к ней, что эта ледяная стена рухнет, но реальность оказалась куда более жестокой. Около десяти вечера к дому бесшумно подъехал черный седан. Ирина сидела в полутемной гостиной, глядя на падающий снег, когда увидела, как из машины вышла девушка. Молодая, с ярким макияжем, в вызывающе коротком платье под распахнутой шубкой, она смеялась, кокетливо поправляя светлые локоны. Гриша сам вышел встретить её. Ирина видела в окно, как он приобнял гостью за талию — жестко, по-хозяйски — и повел её в дом, даже не взглянув в сторону гостиной, где пряталась его жена.

Они поднялись на второй этаж. Ирина, ведомая какой-то болезненной, мазохистской силой, вышла в коридор и замерла у двери своей спальни. Григорий Алексеевич и эта женщина зашли в его комнату, которая находилась через стенку от комнаты Ирины. Щелчок замка прозвучал в тишине дома как удар хлыста. Ирина зашла к себе, но не включила свет. Она сползла по стене, прижимаясь ухом к поверхности. Сначала была тишина, а потом звуки начали просачиваться сквозь стены.

Она слышала приглушенный смех незнакомки, а затем — низкий, рокочущий голос Григория. Он что-то шептал ей, и этот тон, лишенный холода, заставил сердце Ирины пропустить удар. Послышался шорох падающей одежды, а затем — тяжелый скрип матраса. Ирина зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли круги, но слух обострился до предела. Она отчетливо представила, как его большие, сильные ладони сейчас сминают чужую плоть, как он впивается в чужие губы с той же яростной жаждой, с которой когда-то брал её.

— О да... Гриша... — донесся женский стон, высокий и протяжный.

Ритмичные удары кровати о стену отдавались в голове Ирины набатом. Она слышала влажные звуки поцелуев, слышала, как девушка прерывисто дышит, захлебываясь в наслаждении. Гриша не сдерживался. Его дыхание стало тяжелым, звериным, он двигался мощно и быстро — Ирина знала этот ритм, она чувствовала его кожей. В какой-то момент девушка за стеной вскрикнула, её голос сорвался на хрип, когда Григорий, вероятно, перевернул её, вбивая в матрас с новой силой. Каждое «еще», каждый стон этой женщины вонзался в Ирину раскаленной иглой. Она чувствовала, как по её собственным ногам разливается постыдный, мучительный жар.

Стон за стеной перешел в исступленный крик, а затем Ирина услышала тот самый утробный рык Гриши — звук его финала, его полной разрядки. Наступила тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием двоих людей за стеной. Ирина сидела на полу, обхватив себя руками, и раскачивалась из стороны в сторону, глотая беззвучные слезы. Она чувствовала себя грязной, выброшенной на помойку вещью.

Примерно через час она услышала, как девушка ушла. Мужчина долго принимал душ — шум воды доносился из его ванной как насмешка. Ирина так и не смогла уснуть. Когда первые лучи холодного солнца коснулись верхушек сосен, она услышала звук отъезжающего «Майбаха». Гриша уехал, даже не зайдя попрощаться.

Спустившись на кухню, Ирина обнаружила на мраморном острове нетронутый завтрак и сложенный вдвое лист бумаги. Почерк Григория Алексеевича — размашистый, с сильным нажимом — выглядел как приказ.

«Уехал в город по делам. Буду через три дня. Анар остается за старшего. Веди себя тихо, и будь послушной девочкой, Ира. Не вздумай проверять пределы моего терпения снова — ты слышала ночью, что я нахожу способы расслабиться и без твоего участия. Твои руки должны зажить к моему возвращению. Я проверю швы лично. Будь готова.

Г.А.»

Ирина скомкала записку, чувствуя, как ярость и бессилие душат её. Она посмотрела на свои забинтованные руки и поняла: его отсутствие пугает её теперь даже больше, чем его присутствие.