НОЯБРЬ 1923

Преданная, обезоруженная, проданная, истерзанная Германия после мировой войны лежит в крови и бессилии. Уныние, трусость, беспомощность царят даже среди тех, кто ещё способен подняться против порабощения немецкого народа. Тогда восстаёт перед ними вождь — Адольф Гитлер, единственный, кто призван совершить возрождение Германии из болота мятежа марксистов 1918 года.

Полный силы и мужества, пылающий огненной любовью к Отечеству, человек высокой нравственной чистоты и редкого, завораживающего дара слова — ему дано вернуть слову Отечество живое, горячее содержание, пробудить в тысячах сознание, что национальная честь и свобода — высшее счастье и гордость мужчины.

Ясно, резко и с несгибаемой последовательностью он клеймит в своих речах всё, что встаёт врагом на пути к этим высоким целям. Прежде всего видит Гитлер в марксистской идеологии, с её разрушающими государство и разлагающими народ доктринами, злейшего врага. Равно так он узнаёт в еврействе смертельного врага немецкого духа и творчества, чьё разлагающее действие проявляется в искусстве, литературе и хозяйстве.

Из едва замечаемой политической партии Национал-социалистическая немецкая рабочая партия вскоре превращается в могучего знаменосца обновления Германии — в государственном и экономическом смысле.

Чем жалче и покорнее становится официальная берлинская власть перед лицом иностранных притеснителей, тем сильнее утверждается особенно в Баварии военная мысль в различных боевых союзах.

Наряду с национал-социалистическим движением за свободу немецкого народа именно два боевых союза — «Оберланд» и «Рейхсфлагге» — первыми поддерживают национальную идею и доказывают свою верность немецкому народу в кровавых боях в Верхней Силезии, Рурской области и Средней Германии.

Распространение национал-социалистического мировоззрения в кругах этих союзов, а также тот факт, что значительная часть членов «Оберланда» и «Рейхсфлагге» одновременно состоят в НСДАП, делает объединение боевых организаций со штурмовыми отрядами партии естественным шагом.

Могучая национальная волна, поднятая во время «Немецких дней» в Нюрнберге, Хофе и Байрейте, проносится по всей Баварии и находит своё воплощение в создании Немецкого боевого союза (Deutscher Kampfbund), в который входят три организации: НСДАП, «Оберланд» и «Рейхсфлагге». В принятом ими «Немецком манифесте» боевой союз определяет, каким должен быть немецкий государственный строй после сокрушения внутренних и внешних врагов.

Основные государственные и финансово-экономические принципы, изложенные в этом «Немецком манифесте» для «Немецкого боевого союза», рождены из идейного мира национал-социализма. Поэтому естественно, что политическое руководство «Кампфбунда» было поручено Адольфу Гитлеру.

Борьба против марксизма — этой антигосударственной доктрины, разрывающей народ в классовой вражде; борьба против парламентаризма — формы правления, враждебной внутренней сути немецкого народа, отрицающей личность и гений, подавляющей их, возвышающей посредственность, безответственность и коррупцию под видом решений большинства; и, наконец, борьба против маммонизма во всех его проявлениях — против расстройства денежного и кредитного хозяйства, против эксплуатации народа ростовщиками и спекулянтами — вот высокие цели нового фронта борьбы.

Это мощное объединение и принципиальное согласие в целях политической борьбы приблизили национал-социалистическую пропаганду к её осуществлению и вызвали тревогу среди тех кругов, чей интерес заключался в сохранении старых порядков.

Сразу последовал ответный удар. По решению парламента, где решающую роль играла Баварская народная партия, министр-президент Книллинг назначил барона фон Кара государственным комиссаром с диктаторскими полномочиями.

Выбор Кара был чрезвычайно ловким: его имя всё ещё пользовалось большим доверием в широких кругах баварского народа. Как почётный председатель союза «Бавария и Рейх» Кaр постоянно подчёркивал свою верность старым чёрно-бело-красным традициям, но вместе с тем пропагандировал идею восстановления баварской монархии. То, что осуществление этой идеи возможно лишь при поддержке Франции и Рима, его сторонники под патриотическими лозунгами не осознавали.

Правильно поняв сущность политики Кара, Гитлер решительно отказался вступать с ним в переговоры — не потому, что в рядах «Кампфбунда» сомневались в немецких чувствах Кара, а потому что видели в нём выдвинутую наперёд фигуру, призванную запутать движение и провести курс на сепаратизм и мелкобаварские цели.

В то же время в «Кампфбунде» осознавали, что действия возможны лишь не против, а вместе с рейхсвером и полицией земли Баварии.

Поэтому всё внимание Гитлер направляет на то, чтобы убедить эти военные силы в неотложности и неизбежности решения немецкого вопроса. Все соглашаются, что именно Бавария, чья государственная система меньше всего поражена марксизмом, призвана исполнить историческую задачу — обновить Германию и освободить её от берлинской разрухи.

Разногласия возникли лишь относительно момента и темпа действий. Генерал фон Лоссов, находившийся в постоянной связи с Каром, колебался — хотя и был смещён берлинским правительством как мятежный генерал за отказ выполнять его приказы. Кар, человек консервативный, чиновничье медлительный, без искры гениальности, не мог решиться на поступок.

Гитлер и «Кампфбунд» видели вокруг себя ужасающее бедствие народа, голод и надвигающуюся зиму. Безумный рост цен после назначения Кара государственным комиссаром превзошёл всё, что народ испытал ранее: 26 сентября 1923 года доллар стоил двадцать восемь миллионов марок, а 8 ноября — четыреста двадцать миллиардов!

Меры комиссариата не давали надежды на скорое устранение народного бедствия: постановления о цене на пиво были насмешкой, распоряжения о снабжении картофелем — пустой формальностью; даже высылка нескольких евреев была вскоре отменена; роспуск коммунистических отрядов остался на бумаге, а запреты на речи продолжали действовать лишь против национал-социалистической пропаганды.

Несмотря на это, Гитлер с настойчивостью продолжал переговоры — главным образом с представителями вооружённых сил, генералом фон Лоссовом и начальником баварской полиции, полковником фон Зайссером.

Одновременно налаживались связи с северонемецкими промышленными кругами; велись длительные переговоры. Народ становился всё более беспокойным, а боевые союзы всё настойчивее требовали решительного действия — особенно теперь, когда в Берлине царили полное замешательство и беспомощность.

Переговоры, частично ведущиеся при участии Эриха Людендорфа, привели 7 ноября к тому, что и Лоссов, и Зайссер внешне отказались от колебаний. Оставалось лишь выяснить, решится ли Кар преодолеть своё промедление и приступить к действию.

Гитлер и руководители боевых союзов решили воспользоваться случаем — короткой встречей в пивной «Бюргербройкеллер», где Кар собирался изложить своё политическое программное заявление перед высшими представителями государства, церкви, экономики и патриотических организаций, — чтобы подтолкнуть его к действию.

Учитывая полное согласие, выраженное 7–8 ноября генералом Людендорфом со стороны Лоссова и Зайссера, Гитлер решает ускорить наступление национальной революции.

По соглашению с военными руководителями боевых союзов вечером 8 ноября 1923 года собрание в «Бюргербройкеллере» окружает «Кампфбунд»; вход в зал перекрывают пулемётом. Гитлер вместе с двумя своими верными прорывается к трибуне. Револьверы его спутников не были ни заряжены, ни сняты с предохранителя — угрозы не существовало.

На трибуне Гитлер делает выстрел в потолок, чтобы добиться тишины, и объявляет о начале национальной революции. Затем он приглашает Кара, Лоссова и Зайссера в соседнюю комнату, где вновь объясняет необходимость и неотложность решения немецкого вопроса — или, как он сам говорил, «похода на Берлин» — и просит их одобрения, предлагая распределение должностей: Кар должен оставаться наместником Баварии, Лоссов — стать рейхсминистром обороны, Зайссер — министром полиции Рейха, президент Пёнер — главой баварского правительства, генерал Людендорф — главнокомандующим национальной армии, а сам Гитлер — политическим руководителем.

Генерал Людендорф, прибывший в последний момент, соглашается ради Германии принять назначение и заявляет, что ожидает того же от Лоссова и Зайссера. Лоссов подходит к нему и говорит:

— Если Ваше Превосходительство принимает, я тоже готов. Ваша просьба для меня — приказ.

То же делает и полковник Зайссер, и оба подтверждают обещание рукопожатием Людендорфу.

Затем все уговаривают Кара принять должность наместника Баварии.

Гитлер тем временем возвращается в зал и объявляет собранию о распределении должностей, что встречено ликованием и бурными аплодисментами. Он подчёркивает, что трое руководителей снаружи всё ещё ведут тяжёлую борьбу со своими решениями.

Лишь после этих долгих переговоров — почти час тянувшихся — в зал торжественно входят Людендорф, Кар, Лоссов, Пёнер и Зайссер и вместе провозглашают создание новой Немецкой национальной власти.

Кар, Лоссов, Людендорф, Зайссер и Пёнер обращаются к собранию с речами, клянусь принять на себя возложенные должности. Один из очевидцев описывает этот момент так:

«Я стоял прямо за Каром. После его речи Гитлер с жаром пожал ему руку, почти обнял его и сказал: “Ваше Превосходительство, благодарю Вас. Будьте уверены, во мне Вы имеете вернейшего друга до смерти”. Кар не сделал ни малейшего жеста отказа. Радостные и взволнованные, участники расходились около одиннадцати часов, уверенные, что стали свидетелями великого поворота немецкой судьбы».

Следует добавить, что правительство Книллинга было объявлено смещённым и Кар полностью согласился с этим. Присутствующие министры были взяты под охрану.

Между главами новой власти происходят короткие обсуждения ближайших мер. Руководители партии НСДАП приглашены Гитлером позже.

Президент Пёнер отправляется в полицейское управление, где получают инструкции иностранные корреспонденты и представители мюнхенской прессы.

Кар и Лоссов около полуночи покидают «Бюргербройкеллер» без сопровождающего адъютанта, что само по себе доказывало полное доверие, которое Гитлер питал к их словам. Он счёл бы недостойным приставить шпиона к человеку, которому только что поклялся в верности до смерти.

При условии лояльного участия баварских гражданских и военных властей можно было поручить им осуществление необходимых мер. Однако естественно было бы, чтобы новые руководители имперской и земельной власти заседали без перерыва, пока не будут отданы все приказы и власть не сосредоточится прочно в их руках.

Генерал Людендорф отправился в окружное военное командование, чтобы обсудить с фон Лоссовом дальнейшие меры. Лоссова там не оказалось — предположили, что он находится в казармах рейхсвера 1/19. Тогда Гитлер посылает туда майора Зири, чтобы узнать настроение войск.

Зири застает Лоссова в пехотных казармах, где также находился Кар, и передаёт поручение. В ответ — ледяное молчание. После повторного вопроса Зири получает ответ:

«Обещания в „Бюргербройкеллере“ были вырваны под дулом пистолета и потому недействительны. С мятежниками переговоров не ведут!»

Майор Зири был тут же взят под стражу.

Когда тот не вернулся, Людендорф вызывает полковника Лейпольда, который сообщает, что Кар и Лоссов отказываются держаться данного слова.

Хотя эти сведения не исходили от самих Карa и Лоссова, суть оставалась ясна: совершено предательство. Ничто не может изменить факта этого ужасного обмана, этого позорного нарушения чести. Для каждого честного человека слово чести — нерушимо. Тем более для офицера: он не имеет права дать слово под давлением, но если уж дал — обязан держать его даже в условиях принуждения.

Предыстория, равно как и то, что Кар и Лоссов после своих обязательных заявлений перед Гитлером и Людендорфом подтвердили их снова — публично, без всякого давления, — не оставляют иного суждения: они сознательно нарушили данное слово.

Заявление, будто подобные действия предотвратили «невообразимый хаос», лишь повторение старой великой лжи Ноябрьской революции 1918 года, под тем же предлогом — «во избежание худшего» — ввергшей Германию в ещё более глубокое несчастье.

Так же несостоятельна и другая отговорка, что «поход на Берлин развалился бы у баварской границы». Ведь можно было доверять величайшему полководцу века — Людендорфу, — что он ясно оценил возможности подобного предприятия. Такой поход, осуществляемый вместе с рейхсвером, не направлялся бы против национально мыслящей части армии в Северной Германии, а имел бы целью очищение коммунистически заражённых Саксонии и Тюрингии.

Почему подобное предприятие не могло бы увенчаться успехом — понять невозможно.

О том, как Кар и Лоссов в казармах цинично обсуждали своё предательство, сохранились свидетельства очевидца, случайно оказавшегося среди них. Тот рассказывает, как оба — в дьявольском удовлетворении от своей хитрости — обдумывали для прессы «четыре возможные версии» своих поступков.

Также известно, что Кар ещё той же ночью вёл длительные совещания с президентом Пёнером, обер-амтманом Триком и министром культов доктором Маттом.

Следовательно, решение о предательстве окончательно оформилось лишь в согласии с Лоссовым и Зайссером в пехотных казармах.

Из-за отступничества рейхсвера и полиции дело рухнуло.

Людендорф не питал ни малейших иллюзий: силы «Немецкого боевого союза», лишь частично сосредоточенные в Мюнхене, были слишком слабы, чтобы противостоять объединённым войскам из Аугсбурга, Пассау и Ингольштадта.

Кроме того, для «Кампфбунда» всегда было непреложным законом: немец не должен стрелять в немца.

Братская война между теми, кому предстояло решать более великие задачи в борьбе за освобождение Германии, должна быть предотвращена любой ценой.

Утром 9 ноября население узнало о провозглашении национальной диктатуры Гитлера, Людендорфа, Лоссова и Пёнера.

По всей Баварии распространилась весть о создании Немецкого национального правительства, вызвав повсеместный вздох облегчения и радости. Наконец-то достигнуто желанное единство между Гитлером и Каром! Наконец, народ надеялся, что теперь начнутся решительные меры для облегчения страданий и что настанет кара для тех, кто наживался на народной беде.

Но пока надежда и ликование охватывали Баварию, уже было совершено чёрнейшее предательство.

Очевидец описывает события того дня так:

«Немного после полудня наш отряд двинулся в путь. Впереди — Гитлер и Людендорф, за ними оберландсгерихтсрат фон дер Пфорден, доктор фон Шойбнер-Рихтер, Розенберг, Штрайхер, капитан Гёринг — командир штурмовиков, Готтфрид Федер, оберлейтенант Брюкнер — командир полка „Мюнхен“, Шикеданц, Граф — спутник Гитлера, денщик Людендорфа Нойбауэр, Зессельман, Оскар Кёрнер и многие другие, чьи имена позже появятся в списках погибших и раненых.

За этими руководителями немецкого освободительного движения шли ряды штурмовиков с винтовками за плечом — без патронов, без намерения нападать.

Марш шёл по городу — через Людвигбрюкке, мимо Изартора, по долине и Маринплацу. С ратуши развевалось знамя со свастикой, толпы встречали шествие бурным восторгом, раздавались приветственные крики Гитлеру и Людендорфу. Народ теснился рядом, следуя вместе с колонной, когда она свернула в Вайнштрассе, а затем через Перузастрассе в Резиденцштрассе.

Перед нами открылся пустынный Одеонсплац.

Наш отряд шёл вдоль Резиденции под звуки гимна «Deutschlandlied» — и вдруг из-за Фельдхеррнхалле, где скрывалась рейхсверовская или полицейская часть, выдвинулась цепь солдат, перекрывая улицу.

Колонна, окружённая народом, двигалась дальше без малейшего намерения нападать.

И тогда случилось невообразимое. У восточного входа в дворец Прейсинг стояла тонкая цепь полицейских солдат, которые расступились.

С поднятыми руками — не в знак сдачи, а в приветствии и под возгласы «Хайль Гитлер! Хайль Людендорф!» — колонна подошла к заграждению на расстояние четырёх-пяти метров.

Ни о каком нападении не могло быть речи: улица была тесна, впереди шли гражданские. И вдруг на противоположной стороне офицер поднял руку.

Солдаты дёрнули затворы, подняли винтовки. Штрайхер и Федер выскочили вперёд и закричали: «Вы ведь не станете стрелять в Людендорфа!»

Но тут уже загремела страшная залповая очередь с двух-трёх метров, и в колонне разверзлась кровавая бойня.

Из окон Резиденции открыли огонь, с Одеонсплаца загрохотал пулемёт.

«Я, — пишет свидетель, — прорвался через огневую линию и несколькими прыжками добежал до ступеней Фельдхеррнхалле. Пули свистели вокруг, с фронта били по нам вдоль стены Театинеркирхе. Я остановился и оглянулся: передо мной лежало страшнейшее зрелище — все повержены, залитые кровью. Никто не стоял. Лишь немногие, бросившиеся на землю по военной привычке, избежали смерти. Людендорфа я не видел. Я кинулся к западной стене храма, прильнул к камню, и даже там по мне продолжали стрелять, пока я не спрятался в нише дворца Прейсинг. Чудом Людендорф прошёл через линию огня невредимым и был остановлен на другой стороне площади. Гитлер упал, вывихнув руку, и смог уйти из-под огня. Но благородный фон дер Пфорден пал на месте. Шойбнер-Рихтер был убит наповал. Оскар Кёрнер мёртв. Денщик Людендорфа Нойбауэр — мёртв. Граф, спутник Гитлера, тяжело ранен, семь пуль в теле. Зессельман — тяжело ранен, прострелен живот, грудь и рука. Феликс Альфарт — мёртв. Карл Лафорс — мёртв. Капитан Гёринг — тяжело ранен. Лоренц Риттер фон Штрански — мёртв. Рикмерс — тяжело ранен. Вильгельм Вольф, Вильгельм Эрлих, Карл Кун, Антон Хехенбергер, Андреас Бауридль — все пали на месте. Ещё многие — Кулеброк, Гарейс, Баумгартнер, Эггендорфер, фон Парм, Кнёрляйн, Вильгельм Рихтер, Роберт Реннер — тяжело ранены. С другой стороны пали трое полицейских — без сомнения, поражённые выстрелами своих же. С нашей стороны не было сделано ни одного выстрела. Теодор Казелла и Мартин Фауст погибли во дворе командования округа».

Так завершилось чудовищное преступление.

Все признаки указывают на заранее подготовленную засаду, имевшую целью хладнокровное уничтожение руководителей немецкого освободительного движения.

Шестнадцать немецких мужчин — студенты, фронтовики — запечатлели верность своей смертью.

Шестнадцать мужчин, павших за новую Германию.

Но они не умерли напрасно: тысячи встали на их место, сотни других позже пали от рук «Красного фронта», но все они продолжали строить то, чего не успели увидеть — немецкую честь и немецкую свободу.

По всему Мюнхену пронёсся крик ужаса, когда стало известно о преступлении у Фельдхеррнхалле. Немецкие солдаты стреляли в величайшего полководца Германии. Говорили, что он мёртв, что Адольф Гитлер тяжело ранен — тот, кто вдохновил десятки тысяч мюнхенцев надеждой на честное государство. На мостовой Мюнхена лежали мёртвые, убитые своими же соотечественниками.

Десятки тысяч вышли на улицы, проклиная Кара и Лоссова: «Псы! Подлецы! Предатели!» — кричала обезумевшая толпа. Рейхсвер и полиция встречали повсюду свист и крики «позора». Полиция же, напротив, с жестокой беспощадностью избивала демонстрантов и случайных прохожих дубинками, но не могла разогнать народные массы.

Лишь спустя несколько дней внешнее возбуждение улеглось.

А «любители порядка», мещане и даже некоторые национальные буржуа удовлетворились, когда против освободительного движения был развёрнут чудовищный поток лжи — будто Баварию спасли от катастрофы благодаря «мудрой политике» Кара и Лоссова. Но в сознании Мюнхена навсегда осталась память о священной жертве.

Гитлеру удалось уйти из зоны огня. В окружении нескольких верных товарищей он добрался до знакомых в Уссинге. Однако его связи там были известны слишком широко, и хотя явного доноса не было, вечером второго дня два грузовика с полицейскими окружили дом. Гитлер успел лишь отдать последние распоряжения и приказы, после чего был арестован и доставлен в Ландсберг.

В последующие дни одна за другой следовали аресты руководителей движения.

Диетрих Эккарт был взят под стражу, хотя узнал о событиях только на следующее утро. С ним обращались как с преступником: в тесной камере с поднятой койкой не было даже стула, и пожилой человек вынужден был стоять или сидеть на полу. Народный суд и прокурор ходатайствовали о его освобождении, но генеральный комиссар отказал.

Долгое время Эккарт оставался в заключении в Штадельхайме. Бывший министр юстиции Рот был также арестован по личному распоряжению Кара и без объяснения причин отправлен в Ландсберг.

Почти никто из руководителей не избежал временного или длительного заключения. Запрещения, введённые против организаций, прессы и лидеров, стали достойным подражания примером «баварской ЧК».

Каждая газета, осмелившаяся писать правду, была немедленно запрещена: Fridericus, Deutsche akademische Stimmen, Deutsche Hochschul-Zeitung, Der Oberbayer, Die Sturmglocke, Die weiße Fahne — все были закрыты.

Газеты противников же превзошли друг друга в искажениях и лжи. Достаточно одного примера официального обмана.

Оберландсгерихтсрат Теодор фон дер Пфорден с самого начала примкнул к шествию, будучи глубоко проникнут идеями национал-социализма. Он никогда не искал публичной славы, но смерть этого уважаемого баварского судьи так смутила правительство, что оно попыталось представить его как случайного прохожего, «вовлечённого случайно».

Более того, официально сообщалось, будто фон дер Пфорден умер от сердечного приступа. Эта «причина смерти» даже была вручена вдове как заключение судебного медика, пока личный врач семьи не настоял на новом осмотре: оказалось, что пуля вошла в правое бедро, прошла через всё тело и застряла в левом плече. Так завершился один из самых трагических эпизодов немецкой истории.

В вестибюле Дворца юстиции, одиннадцать лет спустя, рейхсминистр доктор Франк, руководитель немецких юристов, открыл мемориальную доску в честь Теодора фон дер Пфордена, произнеся следующие слова:

«Когда в тот судьбоносный ноябрьский день 1923 года мы выступили в свой марш по этому городу, впереди — знамя, которое и ныне освящает наше собрание, в нас горела святая вера, что этот марш в будущее нашего народа будет походом победы последней великой судебной идеи нашей народной общности. Под пулями разрушителей этой славной народной общности рухнул первый пламенный призыв к свободе нашего народного бытия. Как падали тогда тела тех, кто носил в себе эту идею, так сама идея не пала. Наше знамя было вновь поднято, и победа в конце концов все же была дарована этому знамени.

Если наш вождь сумел восторжествовать, то в начале этого дела стоит жертва павших ноября 1923 года. Мы, немецкие слуги права, собрались в этот торжественный час здесь, чтобы воздать честь и почтить память нашего товарища Теодора фон дер Пфордтена, как это ему подобает за его чистую, славную натуру и за его самопожертвование. Торжественно провозглашаю здесь от имени немецкого права Теодора фон дер Пфордтена героем немецкой правовой жизни. Торжественно он вносится в число тех, кто призван был своей самоотдачей жить выше и через свою смерть делать свою действительность еще более значительной. Я обращаюсь ко всем будущим носителям ответственности за немецкие правовые дела с этой обязанностью — нести имя Теодора фон дер Пфордтена во главе своего служения, постоянно помня о нем. Как немецкие мужчины, вовлеченные в условия этого земного бытия и стремления, мы осознали пределы человеческих возможностей. Никто из нас никогда не слышал, чтобы кто-то боготворил вождя или кого-то из нас за чей-то волшебный дар или за невозможное. Мы просто и верно посвятили свою жизнь знаменю и идее. Мы считаем, что тем самым сможем лишь справедливо выполнить верность нашим мертвым, ибо и мы не можем представить себе более прекрасного конца, чем держать это знамя в руке и умереть за Германию.

Они вступили в «Ряды вечных». Так же, как тогда перед Фельдхернхалле судья высшего баварского суда пал в ряду других товарищей из всех сословий, так тогда кровь этих жертв слилась в великое историческое братство крови. Это издавна был лучший обычай нашего народа: там, где кровь мужчин смешивалась, клялся союз верности, который только вечный Бог может вечно хранить. Этот союз верности, заключенный тогда в братстве крови, неразрывен и включает в своих представителях павших тогда все сословия немецкого народа без различия и исключения. Мы, немецкие юристы, заявляем потому здесь, в этом месте освящения, что и мы всегда будем ощущать себя только товарищами всех слоев общества, которые тяжело борются, чтобы своими усилиями преодолеть нужды дня, и что мы никогда больше не хотим погружаться в классовую слепоту или профессиональную гордыню; что мы не желаем видеть службу праву иначе, чем в духе товарищеского единства, в духе присяжной сплочённости на жизнь и смерть со всем народом.

Так будь же ты, Теодор фон дер Пфордтен, поздно — но рано в истории победы движения, в котором ты жил и за которое ты умер, с нами и над нами в нашей борьбе за право германского народа на жизнь, мир и истину. Будь ты в нас, в немецких судьях и немецких борцах за право, для правопорядка; будь ты в нас в создании идей новой правовой действительности в Германии! Будь прежде всего постоянным наставником молодежи, которая в грядущие времена в Германии посвятит себя задачам права! У нас нет иного, кто бы так же, как эти мертвые ноября 1923 года, действовал вокруг нас и за нас. Будьте же, мои дорогие соотечественники, полностью вовлечены в эту ответственность — быть достойными этого великого умершего! Те, кто полагает, что сможет снова вырвать у нас знамя из рук, пусть будут предупреждены! Мы говорим от имени мертвых и не имеем иного намерения, кроме как хранить честь этих мертвых как товарищей до последнего вздоха. Пусть из этого пламенного исповедания жертвы имя Теодора фон дер Пфордтена как героя немецкой правовой жизни укрепит силу и кровь немецких слуг права как мужчин и лидеров ради общественного мира! Пусть новый дух национал-социалистической народной общности войдет в запертые двери, везде там, где кто-то полагает, что нас или наше движение можно загнать в пыль в актах, теориях или книгах! Да будет провозглашен призыв к вечной живучести этой идеи! Мы только в начале борьбы за полностью осуществлённое национал-социалистическое государство. Поэтому у нас есть обязанность в мире, порядке, правовой безопасности и дисциплине прокладывать путь вождю в его приказах как его солдаты, быть послушными новой немецкой общности, а затем утверждать это на почве права. Мы же, старые товарищи умерших, та совсем небольшая шеренга старейших борцов движения, не устанем снова и снова взывать к дню и в сознание немецкого народа: не пускайте более раздора! Не слушайте тех, кто, опираясь на своё прежнее влияние, думает, что ныне может напасть на нас с тыла! Не доверяйте им, подлецам и лицемерам, бродящим по земле и судачащим о развале движения. Человек против человека был методом, с которым мы выступали; человек против человека мы защищаем это государство! Потому памятная минута для этого великого умершего не должна быть лишь тихим траурным собранием. Пусть же здесь из воспоминания о этом великом умершем восстанет пламенный призыв: мы не отступим! Так мы, веря в вечную божественную волю и в того великого, кого вечный Творец и Создатель немецкой жизни показал нам в нашем бою, приветствуем над могилами павших нашего движения великую шеренгу павших мировой войны. Мы хотим как верные товарищи также возвысить павших движения на щит и через вспышку любви нашего народа, из траура, из боли и нужд дня и угасающей стороны перенести их в славное, гордое и мирное будущее национал-социалистической Германии!»