НА КРАЮ РЕВНОСТИ

Габриель Бортолето сидел на краю дивана в гостиничном номере, который делил с Нико Хюлькенбергом уже третью гонку подряд. Они не объявляли об этом официально — слишком рано, слишком сложно, слишком много глаз. Но в комнатах с плотными шторами и выключенными телефонами всё было иначе. Габи, как ласково называл его Нико, когда никто не слышал, крутил в пальцах пульт от телевизора, хотя экран был чёрным уже полчаса.

Нико вышел из душа, волосы ещё влажные, на плечах белый халат отеля. Он выглядел спокойным, как всегда. Тот самый спокойный немец, которого все в паддоке считали вечным «дядей Нико» — надёжным, слегка циничным, с лёгкой усмешкой. Только Габриель знал, что под этой усмешкой иногда прячется что-то более острое.

— Ты снова смотришь в пустоту, — сказал Нико, подходя ближе. Голос был низким, чуть хриплым после душа. — Что случилось?

Габриель не сразу ответил. Он вспомнил сегодняшний день. После квалификации, когда они стояли у гаража Kick Sauber, к Нико подошла журналистка из немецкого канала. Высокая, светловолосая, с идеальной улыбкой. Она смеялась над каждой шуткой Хюлькенберга, касалась его локтя, а потом ещё и попросила «для кадра» встать ближе. Нико, конечно, не отказал. Он всегда был вежливым. Слишком вежливым.

Габриель стоял в трёх метрах и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее и неприятное. Он сам удивлялся этому чувству. Ему было двадцать, Нико — почти сорок. Между ними пропасть в опыте, в статусе, в том, как мир смотрит на них. Но когда Нико улыбался кому-то другому слишком тепло, Габи ощущал себя… маленьким. И злым.

— Ничего, — буркнул он по-португальски, хотя они обычно говорили по-английски.

Нико приподнял бровь. Он уже выучил этот тон.

— Габи.

— Я сказал — ничего.

Нико вздохнул, сел рядом, близко, так, что бедро касалось бедра. Халат слегка приоткрылся. Габриель нарочно отвернулся.

— Это из-за той журналистки, да?

Габриель молчал. Щёки горели.

— Ты ревнуешь, — мягко, почти с удовольствием произнёс Нико.

— Я не…

— Ты ревнуешь, — повторил он и наклонился ближе. Голос стал тише. — И это… мило. Немного глупо, но мило.

Габриель резко повернул голову. Их лица оказались слишком близко.

— Не называй меня милым, когда я злюсь.

— А как ещё называть человека, который весь вечер дуется, потому что кто-то посмеялся над моей шуткой?

— Она трогала тебя.

— Она трогала мой локоть. Это не преступление.

— Она смотрела на тебя так, будто…

Габриель запнулся. Нико улыбнулся — той самой медленной, почти ленивой улыбкой, от которой у Габи всегда сдавало где-то под рёбрами.

— Будто что?

— Будто ты свободен.

Тишина повисла тяжёлая. Нико смотрел на него долго, потом протянул руку и осторожно убрал тёмную прядь с лица Габриеля.

— Я не свободен, — сказал он просто. — Ты же знаешь.

Габриель хотел ответить резко, но вместо этого только глубже вжался в диван. Нико был старше. Умнее. Спокойнее. Иногда это бесило. Иногда — успокаивало сильнее любого лекарства.

— Я знаю, — прошептал Габи. — Просто… когда ты улыбаешься им, мне кажется, что я ещё слишком зелёный. Что ты можешь передумать. Что я — просто сезонная история.

Нико закрыл глаза на секунду, будто слова ударили сильнее, чем ожидалось. Потом он взял лицо Габриеля в ладони — тёплые, чуть шершавые от постоянной работы с перчатками и рулём.

— Послушай меня внимательно. Я мог бы выбрать кого угодно. Более удобного. Более «подходящего по возрасту». Более тихого. Но я выбрал тебя. Ты — громкий, импульсивный, иногда невыносимый. Ты споришь со мной о настройках машины так, будто у тебя за плечами двадцать лет, а не два. Ты ревнуешь к журналисткам, к механикам, даже к моей чёртовой кофеварке, когда она слишком долго шумит по утрам. И я…

Он наклонился ещё ближе, лоб коснулся лба Габриеля.

— Я в этом увяз. Полностью.

Габриель почувствовал, как напряжение медленно отпускает плечи. Он всё ещё был немного злой, но уже иначе. Более мягко.

— Ты мог бы сказать это раньше, — пробормотал он.

— Ты не спрашивал. Ты просто дулся.

— Я не дулся.

— Габи. Ты почти час сидел с лицом человека, которому сказали, что его любимый десерт закончился.

Габриель невольно фыркнул. Нико улыбнулся шире.

— Вот. Вот это лицо мне нравится больше.

Он поцеловал его — сначала в уголок губ, потом полноценно, глубоко, так, как умел только Нико: медленно, уверенно, с той самой немецкой основательностью, которая сводила Габриеля с ума. Габи ответил жадно, почти жадно, обвивая руками шею Нико, чувствуя под пальцами влажные волосы.

Когда они оторвались друг от друга, дыхание обоих сбилось.

— Всё ещё ревнуешь? — тихо спросил Нико.

— Немного, — признался Габриель. — Но теперь меньше.

— Хорошо. Тогда я могу рассказать тебе, что я думал, пока она трогала мой локоть.

— Что?

— Что хочу поскорее вернуться в номер и увидеть, как ты злишься. Потому что когда ты злишься… ты становишься особенно красивым. И особенно моим.

Габриель вспыхнул. Он всё ещё не привык к таким словам. Нико говорил их редко, но когда говорил — они били точно в цель.

— Ты невозможный, — прошептал он.

— А ты — мой. И я твой. Даже если иногда журналистки будут смеяться над моими шутками. Даже если механики будут хлопать меня по плечу. Даже если весь паддок будет думать, что я просто «добрый дядя Нико».

Он провёл большим пальцем по нижней губе Габриеля.

— Всё, что имеет значение, — это то, что происходит здесь. Когда никто не видит.

Габриель кивнул. Потом, после короткой паузы, добавил тихо:

— В следующий раз, когда кто-то будет слишком долго смотреть на тебя… можно я просто подойду и встану рядом? Очень близко. Чтобы все поняли.

Нико рассмеялся — низко, тепло.

— Можно. Но тогда готовься к тому, что я тоже иногда буду ревновать. Например, когда ты будешь орать от радости после хорошего круга, а вокруг будут собираться толпы людей, которые хотят тебя обнять.

Габриель широко улыбнулся — той самой мальчишеской, солнечной улыбкой, от которой у Нико всегда что-то сжималось внутри.

— Договорились.

Они остались сидеть так ещё долго: Нико — с рукой на бедре Габриеля, Габриель — с головой на плече старшего. За окном шумел Сингапур, где-то вдалеке мигали огни трассы. А в номере было тихо, тепло и очень, очень мило.

Позже, когда свет уже был выключен, а они лежали в темноте, Габриель тихо произнёс:

— Нико?

— М?

— Если бы ты когда-нибудь… правда передумал…

— Не передумаю.

— Но если…

Нико повернулся, нашёл в темноте его лицо и поцеловал в висок.

— Я не передумаю, Габи. Я слишком стар, чтобы играть в «может быть». Я выбрал. И я держусь за свой выбор.

Габриель улыбнулся в темноту. Ревность ещё тлела где-то глубоко, как маленький уголёк, но рядом с ней теперь горело что-то гораздо более тёплое.

Он придвинулся ближе, уткнулся носом в шею Нико и прошептал:

— Хорошо. Тогда я тоже буду держаться.

И Нико, обнимая его крепче, тихо ответил:

— Держись. Я никуда не денусь.

За окном город продолжал жить своей шумной жизнью, а в номере два гонщика — один слишком молодой, другой уже не молодой — лежали в темноте и были, несмотря на весь мир, только друг у друга.

И это было романтично.

И немного ревниво.

И очень, очень мило.