Мысли вслух
зеленьИз всего пережитого, текущего и предстоящего, самым пугающим для Паши было то, в каких отношениях он состоял. Даже десяток-другой месяцев пережитых вместе не отменял того, как его тело тряслось от некоторых мыслей. Ну серьёзно, его жизнь перестала быть «нормальной» еще незадолго до первой смерти, а то, что происходило дальше и вовсе выходит за рамки его самой больной возможной фантазии.
Не сказал бы он, что нечто некомфортное было в самих отношениях, хотя может разве что в отношении к нему, да и то скорее ещё до того как они официально сошлись. Дело в том, что это совершенно безумно — встречаться с девушкой, что не смотря на свой возраст и безобидные голубые глазки, куда опытнее тебя не то, что в отношениях, а в жизни. Следующим пунктом не легче: Его девушка ведьма. Тёмных дел искусница, так ещё и пропустила через себя тысячи демонических душ, умудрившись остаться живой и не сломленной. Это странно, что девушка которая тебя сильнее кажется тебе столь привлекательной. Как и то, что эту силу тебе хотелось бы опробовать на себе. Дальше вообще начинается мрак: У него был и второй партнёр и непонятно, что тут было отвратительнее: сам факт немоногамии или то, что это был парень? Да и парень ли вобще… Господи, лучше бы был. Непонятно можно ли назвать парнем древний хтонический ужас, кошмар во плоти, переживший смертельную битву и забравший себе личину своего покорителя, настоящего библейского ангела. В прочем, представлялся он ему соответственно. И от мысли, что Паша сам выбирает воспринимать его скорее как мужчину — он тревожиться ещё больше. Как известно, в армии твориться всякое, но он до последнего отрицал и будет отрицать свою симпатию к собственному полу. Собственно безтелесностью, и, соответственно, бесполостью Балора он и оправдывает себе хотя бы частичную нормальность сия союза.
От этого проблем меньше не становится, ведь, за неимением собственного, кошмар делит тело с Яной. И в этот момент последние капельки трезвости покидают Пашкин разум. Ему не каждый раз сразу удаётся понять кто с ним именно сейчас говорит, и если не говорит, то слышит ли хотя бы? Кого он трогает, кого целует - он узнает, только если они сами решат показать. И то, он никогда не сможет быть точно уверенным в том, что показывают ему верную картинку.
Конечно ему одинаково притяно проводить время с обоими, воображать о прикосновениях, доставленных каждым из них, но, наверное, можно было-бы помечать и о какой то определённости. И пару раз ему удавалось прочувствовать добрую часть этой определённости. Находясь под их мороком, в лёгкой грёзе, пару раз он видел Яну совершенно отдельно от Балора. Практически совершенно порозень, он не просто витал в омуте где то выше голов, не приобнимал её сзади, а находился от Яны по, обратную для Паши, сторону.
И каждый раз он видимо так всем своим видом выдавал собственную тревожность и потерянность, что в ходе какого-то личного совещания они решили так больше не делать, дабы бедняге не пришлось пересчитать свой счётчик от сердечного удара. И верно. Он всяко голову терял, не знал куда себя деть, куда, на кого смотреть, за что приняться первее. Как только девушка оказывалась позади, а кошмар перед лицом — он не мог пошевелиться от его взгляда и её теплых рук на собственной талии. Она прижимала к себе, затягивала во мрак, а он не давал пошевелиться, гипнотизируя двумя, а то и больше блюдцами. Если же наоборот, перед его лицом привычно оказывалась её неряшливая чёлка, а сзади в спину дышали холодно — в ступор он впадал от собственного взгляда. Не в состоянии отвести глаз от Яниного, чуть жестокого прищура, отдающегося морщинками под глазами, боясь обернуться на то, что вязко проходится мурашками у него по шее. Каждый раз, во всякой позе его это убивало, сводило до чёртиков, заставляло дрожать от предвкушения и лёгкого страха, любопытства к неизведанному.
Но сказать об этом было сложно.
Даже себе самому в таких мыслях признаться сложно, не то что им, особенно при том, что в голове вроде как и так копаются. Сами не затрагивают — значит и не надо. И отлично, что так больше не делают, обойдётся он.
Ладно, хотелось конечно блядски, именно через «Д». Как иначе назовёшь желание быть в полном владении сразу двух, таких неправильно прекрасных людей. Как сказать об этом, не используя мата, не заикаясь.
Вот этими мыслями он накручивал себя особенно плотно. Последнее время - так точно, просто старался не попадаться им на глаза, боясь что взорвётся то ли сверхновой, то ли, что вероятнее, оргазмом перевозбудившейся от воздержания пубертатной семиклассницы.
Он знал что мысли точно читают. Знал, потому, что ему чуть-ли не буквально уведомления с письмами приходили на поверхностную часть сознания, куда то туда же, где ты и видишь ясную картинку оставленного на стуле кошелька, уезжая домой на метро. Зная, что его желания теперь подвержены такому особому вниманию, он теперь страшился столкнуться с ними где-то на лестничной клетке до невозможного, будто действительно и вскрикнет завидев.
А в связи с тем, что кошмар на яву ему уже давно обеспечен, ждать такого случая долго не пришлось: он сонно поваривал пельмени, и, дав осечку, не заметил того, что звенит не вскипевший чайник, а входная дверь, которая с некоторой задержкой но всё же отворилась:
— Бля, Пёс замки смазывает вообще? — раздался где то… везде разряженный голос Балора. И Яна тут же подхватывала, что странно, ведь казалось между собой они общаются молча:
— Неа, надо Данилу запрячь, когда вернётся, кста, где он вообще, Шмыга не спрашивал? — она бубнит себе под нос, разуваясь и будто не замечая того, что в квартире и так кто то есть.
— Знаешь, милая, сейчас нас похоже ждёт куда более увлекательный разговор, чем обсуждение депрессивных эпизодов Сатаны. — а вот кошмар его заметил. Из полусвета, ровной фигурой пялится, улыбаясь, и плывёт ближе, рассекая пыльный воздух.
— Ох, наконец то. — она выгибается в полный рост и оценивающе вскидывает голову, глядя на парня. — Пельмени тебе лучше доварить и съесть, на пустой желудок стресс совсем не переносится.
Он надеется, что после этих слов они быстро пропадут в своей комнате, давая ему время на трапезу и соответственно - пространство на съебать, но этого не случается. Они, каждый в своём темпе, близиться к столу и Яна просит присоединиться к трапезе. Отказывать нельзя, иначе способ вытравить его из квартиры, да и из семьи Рыковых тоже, они уж найдут. Он накладывает две тарелки, достаёт ящик с перечными мельницами и усаживается напротив, наблюдая. Он еле как сам может откусить хотя бы кусок — в горле ком. Он старается не смотреть ни ей в глаза, не ему, то теребит клеёнку, то пересчитывает поголовье пельменей, оставшихся в посуде. Она есть как ни в чём не бывало, разжевывает медленно, шевеля черными губами и изредка почесывая веко от прилипшей туши. Балор тоже молчит, чуть двигаясь из стороны в сторону, посматривая то на него, то на неё. Сейчас они видимо как раз общаются тем способом, что без приглашения Очередько уловить не мог
Дожевав чуть позже Паши, Яна встала и ясно дала понять, что стоит двигаться за ней. Балор проскользнул в комнату первее, видимо для того, чтобы создать иллюзию порядка в собственных покоях. Они прошли внутрь, усаживаясь на диван, что стоял ярким фиолетовым пятном посреди черной пустоты. Теперь идти точно было некуда.
— Паш, прежде чем мы начнём откровенно над тобой издеваться, ты не хочешь ничем с нами поделиться? — поинтересовалась девушка, положив руку ему на колено. Балора кстати видно не было. Если это еще не была издёвка, то он шел на большой риск, отвечая:
— Не думаю, что чем-то действительно важным.
— Тогда сам напросился — раздается мурлыканье, после которого из комнаты пропадает и диван и Яна. Они оставили Пашу висеть в этом волнующем одиночестве.
— Ребят, я не думаю что это вещи в которых я хочу признаваться вслух, хватит может, вы же и так знаете..
— Ох, нет, что же ты. Мы отлично знаем что ты хочешь и как сильно ты этого хочешь. — приблаженно издеваятся Яна
— Тебе остаётся только сказать и мы наконец поможем тебе расслабиться, избавившись от этого вопроса. — протягивает кошмар, заливая всю комнату сладким чувством. — Лишь попроси и мы все твои, как ты этого захочешь, как заслуживаешь. — Слушать это просто невозможно, приходиться сдаться.
— Прошу. — чуть вздрагивая он, осматривается по сторонам, натыкаясь на возникшую ведьминскую голову
— Паш, прости, но так не пойдёт. — скажи точно - чего ты хочешь. — она не отрывает взгляд, дрожит ресницами и отдаляется, когда тот пытается приблизиться.
— Вас, я хочу вас. — уже увереннее отвечает парень, не выдерживая терпеть. Позади слышится шелест и, обернувшись, он встречает голову и морока.
— Нет, что ты, милый, совсем дурак что ли? Проси чётко, слово в слово, каждую свою мысль, говори о том, о чём мечтал, каждую деталь нашего будущего... взаимодействия. — Из его рта выходит холодный пар, пространство рядом разряжается тысячью щупалец, Яна двигается ближе, облегчая ситуацию, но тут же множится на бесконечность зеркал, как и сам Балор. Теперь они смотрят на него отовсюду, как не изворачивайся, не пытайся охватить все сразу - ты весь под контролем. И хором они шепчут:
— Давай же!
— Я хочу вас сразу, обоих, по отдельности, по розень, чтобы зажали меня тесно. — отстёгивает парнишка, прикрывая глаза ладонями и тот час оказываясь во сне.
— Так то лучше — шепчут ему в оба уха, всё ещё синхронно. Они валяются на каком то шёлковом ковре, посреди терассы опустевшей усадьбы какой то Дитовской элиты, Адское солнышко неожиданно приятно припекает. Не был бы он грешён — вероятно испепеляло бы до тла. Конкретно с это задачей справлялись, блестящие белым огненным светом, глаза девушки перед собой. Она не моргала, уподобаясь Балору, а тот позади сковывал в объятиях, не давая обернуться то ли «физически», то ли собственными силами.
— Мне продолжать? — выбивается из пульсирующих легких, достаточно долго не получая ответа. Значит продолжать. Это трудно, он не знает с чего начать и как подать. — Я хотел бы, чтобы вы вообще не отпускали, сжали, заставьте меня кряхтеть, умолять. Придушите меня, не давая м блядского выдоху сделать.
И это так же сразу воплощается в жизнь. Яна двигается ближе, придавливая его к земле, обхватывая, обнимает всем телом, жмётся лбом в плечо, а позади, всё так же скрыто от взгляда, скапливает холод, что струйками медленно залезает под водолазку, набирая витки по туловищщу и сдавливает хватку на шее, теперь не давая и наклонится. Теперь просить о новом становится труднее.
— Что такой, дурашка, этот момент не продумал? — хихикает кошмар — Я не удивлён что ты настолько туп, чтобы не быть способным сохранить себе способности говорить, а это жаль, ведь мне так нравится твой дрожащщий голосок, нам так нравится, как ты перед нами волнуешься, как теряешь рассудок, ты так слаб, что мне для этого не приходиться и пальцем взмахнуть. — голос пронизывает его горло, пронзая тёмной тянущейся струйкой.
— Ты бы не был с ним так груб, не волнуясь сам. — вздыхая, девушка, тянется дальше, перегибаяь головой через парнишку, пытаясь прикоснуться кончиками пальцев к фарфоровому лицу Балора, Паша видит это, ведь кажется Яна полностью нарушила его кропотливо выстроенную оборону.
Паша наконец вздыхает, откашливается от сжимающийся во рту макроты, и говорит:
— Он нежным у нас обобо и не бывает, если ты не заметила, а волноваться от предстоящих пыток - обыденное для таких тварей как он дело.
— Ах, как же ты стелишь блядотка мелкая, Ян, не стоит ли нам его опять оставить валяться в пустоте? — И в ответ она смеётся:
— Да, и что-бы мы этого не сделали тебе придется долго умолять, полнословно, жалко, как будто мы уже ушли. — она обратно наклоняется к нему и тут же начинает отстраняться, картинка адского пейзажа растворяться.
— Прошу! Трахните, заставьте скулить, хоть убейте, разденье, расчлените, мне всё равно. — черепицы с крыши отделяется чуть медленнее, партнёры ехидно переглядываются. — Мне вы оба нужны, не могу блять, с ума сводите. Мне так сука хочется… — фраза обрывается жёстким, рваным поцелуем и горячей хваткой в горло, девушка сжимает пальцы так, что лак на её ногтях начал бы трещать, находись они в реальном мире. — заставьте меня скулить как щенка, как девственника.
— Бля, еблан, да ты таким и являешься — раздаётся криком Балор, вопреки всей сложившейся ситуации — ты так неопытен что не понимаешь, что то, что мы сделаем это с тобой будет настолько больным, что молить о чём либо тебе уже не поможет, ты уже через минуту начнёшь реветь.
— Да брось ты, он уже рыдает, так мило искажается его ебливое личико — сама от чего то начинает мурлыкать Яна, притягивая Пашу на себе. Он взбаломучен и еле держится на ногах.
— Отбей мне мозги, Ян, высоси через трубочку, сделайте так, чтобы не мог и на секунду задуматься, чтобы и слова вставить не мог, кроме «боже».
И было обеспечено: кряхтел он «боже», когда щупальца полностью накрывали его, не давая вздохнуть, раздевали, придавливая самые нежные места. Стонал боже, когда Яна, не отпуская его члена, взасос целовала Балора так, чтобы Паша видел это во всей красе. «Боже» мычал, когда она восседала сверху, вдавливаясь руками в грудь, не давай той подняться, когда щупальца заполняли лёгкие, не давая дышать, лезли в голову, прогоняя от туда остатки тревог.