Мы победим человечностью

Недавно я опубликовал сюжет из луганского Свердловска — интервью с матерью, которая 9 лет ждет с войны своего сына, пропавшего без вести в 2015-м. Горе этой женщины не уходит, эта рана не затягивается со временем, потому что еë сына нет ни среди живых, ни среди мëртвых.

С вероятностью 99 % он погиб и его тело оказалось у ВСУ, раз его жене звонили с его телефона, но с украинской стороны. В этой истории меня поразило как раз поведение украинских военных. Вы дозвонились до жены вашего убитого врага — почему не передать «200-го» на обмен? Только потому, что она побоялась назвать свой адрес в ЛНР? И потом его и его братьев по оружию вэсэушники вытащили из морга и бросили гнить в каких-то складах!

На этом фоне совершенно по-другому выглядят наши солдаты, которые на передовой, под обстрелом, рискуя жизнью, собирают тела вражеских «200-х». Понятно, что это делается и для пользы дела (для получения разведданных), но и гуманитарная, человеческая составляющая в этом есть: вражеские трупы потом передаются для обмена.

«Мы не воюем с мертвыми!» — такие слова я не раз слышал от наших бойцов и командиров. Да, «200-е» врага восторга не вызывают: в Мариуполе (где трупы украинских военных в дни боев валялись повсеместно) мне доводилось и слышать проклятия в их адрес, и видеть плевки в них (и от наших бойцов, и от местных жителей). Но никто их не бросал ни в какие в склады и не сбрасывал в шахты.

Все эти тела собирались, свозились в морг, после чего тех, кого идентифицировали, везли на обмен. А тех, кого не удалось опознать, хоронили под номером. Я был на таком кладбище под Мангушем, где сотни таких могил — безымянных, но под номером. Теоретически, при совпадении ДНК останки таких «200-х» могут быть эксгумированы и переданы родным.

Точно так же наши не воюют с пленными. «Если он сдался, он для меня уже не враг», — говорил мне командир разведвзвода в Кременной. И если человек сдался сам, то в 90 % случаев с ним всё будет хорошо — его, скорее всего, даже бить не будут.

И вот тут мне вспоминается история, рассказанная мне знаменитым уральским медиком — создателем и долгие годы бессменным главврачом свердловского госпиталя ветеранов Семёном Спектором (который был ребёнком — узником гетто). Вскоре после освобождения из концлагеря он наблюдал, как советские солдаты вели через город колонну военнопленных. И как конвоир попросил его, пацана, дать пленным еды.

Все эти пленные немцы (а также венгры, австрийцы и бандеровцы) попали в лагеря на бескрайних просторах России — от западной части до Урала и Сибири. Работали на рудниках и отстраивали города. Жили не в райских условиях, но большинство выжило и после 1955 года вернулось домой (хотя бандеровцев точно не стоило отпускать!).

Мы не воюем с трупами. Мы не воюем с пленными. Человек, который сдался, для нас уже не враг. Совершенно отдельная категория — это украинские нацисты, которым точно не стоит ждать ласкового обращения в нашем плену (но, как показала практика, даже им «всё прощают» и отпускают). А теперь вспомним, как ВСУ и нацбаты обращаются с нашими пленными.

Мне кажется, в этой человечности, которая проявляется даже по отношению к врагу, наша сила. Только сильный человек может быть великодушным. И именно эта человечность, готовность простить украинский народ и принять его обратно поможет нам победить. А победим мы только тогда, когда украинцы поймут (или вспомнят), что мы им не враги.

Ну и в заключение — слова героя моего сюжета про эвакуацию вражеских «200-х»: «Тела бойцов должны быть захоронены». За кого бы они ни сражались. Любой погибший на поле боя должен быть захоронен.

Что оставил после себя Евгений Пригожин. Колонка Андрея Гусельникова.

@urallive