Лор Мэттью Флорблад

Передо мной – бокал вина. В темноте цвет выглядит почти черным, густым, как смоль. Ни единой ноты былого рубина.

Неаполь, три часа ночи. И я снова думаю о ней. Я знаю, что здесь безопасно: защищенное здание Пассионе, почти окраины, глухие бетонные стены. В последнее время я не люблю оставаться на ночь в центре города, как бы я ни любил просторные номера подчиненных мафии отелей. Безопасность прежде всего. И все же, несмотря на это, я думаю о ней.

Сколько существует стендов, способных читать мысли? Сколько таких в моей организации? Сколько на свободе, уже готовящих очередной заговор против меня? Слишком много риска. Ненавижу думать о том, что мои мысли могут быть уязвимы.

Бумаги можно выкрасть, слова – прочитать, мысли – использовать против тебя же. Самое ужасное в том, что ее стенд может читать мысли. Намерения. Я никогда не позволил бы быть себе настолько уязвимым. Но я знаю, что ее стенд по какой-то причине не видит меня. Это сводило меня с ума, но я уже принял это как данность.

Стенд Мэттью – идеальный инструмент для убийств. Я ни на секунду не пожалел, что приставил ее защищать Доппио – из холодного расчета, кто сможет защищать его лучше, чем он? Число ее убийств нельзя определить точно – даже она сама не знает, скольких она убила. Намеренно или нет. В этом есть свой шарм.

Ее стенд защищает – и это главное. Защищает даже от тех угроз, что не находятся поблизости. Сколько бы я отдал, чтобы иметь над своей судьбой ту же власть, что и она – над чужими жизнями.

Я не знаю, способен ли я любить. Но если и способен – то только тишину. Я сам являюсь ее источником. Тишина – моя стихия, вещь, неотделимая от меня самого.

Когда Мэттью рядом… эта тишина преображается. Становится гуще, слаще, почти как мед. Я ненавижу, физически не переношу нахождения в одном помещении со мной другого человека, но Мэттью – особенный случай. Тишина, что она приносит, другая. Не та, что после выстрела. Не та, что висит в комнате после пыток. Это тишина, в которой можно дышать. Которая укрывает, как одеяло… И это практически пугает меня. Этого достаточно, чтоб убрать ее, но и достаточно, чтоб оставить рядом и никогда не отпускать.

Доппио не знает, что иногда я смотрю его глазами. Не знает, что я замечаю, когда она гладит его по голове, или когда он осторожно, стараясь остаться незамеченным, тянется к ее руке. Думает, что он – единственный хозяин своих нежности, плача, непотребных мыслей и страха. Для него я всегда недосягаемый, великий Босс.

Я – Босс. Я – убийца. Я – человек, которого боятся, даже не зная, как я выгляжу. А для нее я – белая точка. Безопасное место. Звучит почти смешно.

Это вино передо мной – с винодельни Флорбладов. Место, где выросла Мэттью, и где ее стенд родился из страха и ярости – двух эмоций, которых я презираю, но и знаю им цену. Ее отец, Витторио, был полезным человеком, приближенным лично ко мне. Умный, знал, когда стоит возразить, когда – налить вина, когда – молчаливо кивнуть. Из тех, чьи руки могли и подвязать лозу, и задушить человека. Его дочь унаследовала его взгляд – покорный, но без раболепия. Мне нравятся такие люди.

Мать, Сильвия, держала в руках хозяйство и ухаживала за виноградником. Воспитала в дочери умение читать людей – по бегающим глазам, по пальцам, сжимающим бокал, по невербальным жестам. Подходящая жена для такого человека, как он.

Старший сын – Фаусто. Редко появлялся на винодельне. Занимался торговлей в городе, договаривался с поставщиками. Доппио приходилось разговаривать с ним – человек хорошо знает свое дело. Сразу видно кровь Флорбладов.

И Мэттью. Младшая дочь. Молчалива, наблюдательна. Рабочие на винограднике ценили ее – девочка могла принести воды в знойный день, перевязать порез. Любила стоять в стороне.

Я редко думаю о прошлом; прошлое – слабость, сожаление, привязанность к тому, что не изменить. Но я помню все. Все же информация – власть. Тогда я был смелее, выходил чаще, Пассионе лишь начинало собираться во что-то сочлененное и ясное. Я позволял себе, через Доппио, заходить к Флорбладам. Темная почва у склонов Везувия, километры рядов виноградной лозы и вилла, что и по сей день служит безопасным местом Пассионе.

Я встретился с Витторио задолго до того, как Мэттью стала той фиолетовой смертью, какой является сейчас. 1986 год. Пассионе тогда было слабым, лишь на рассвете своего существования. Люди в организации желали лишь одного – власти и денег. Капо умирали один за другим, семьи спорили за территории. Хаос. Я ненавижу хаос. Я строил империю кирпичик за кирпичиком и мне нужны были те, на кого можно опереться. Не те, кто фальшиво кланяются и целуют руку. А те, кто предан и готов молчать. Кто будет держать слово и соблюдать правила мафии. Интеллигентные люди с хорошим воспитанием и пониманием мира. Как я.

Витторио Флорблад был таким. Я знал о винодельне у склонов Везувия с самого своего нахождения в Неаполе. Вино оттуда стояло на каждом столе в роскошных отелях и лучших домах Италии. Подвалы винодельни славились не только бочками с выдержкой. Говорили, что, если спрятать там что-то – никто это не найдет. Ни полиция. Ни конкуренты. Даже свои, если не знать, где искать.

Мне это нравилось. Витторио в широких кругах был известен как надежный человек. Именно такие люди мне и были нужны.

Я послал Доппио: мой мальчик еще был молодым и нервным, но ему нужен был опыт. Я чувствовал его липкий страх, даже когда был на периферии. Он думал, что за визит его убьют. Что меня убьют. Какая глупость.

Я не верю в судьбу. Я ее подчиняю. Если я начну верить в судьбу, я признаю существование чего-то, что может быть выше меня. А это недопустимо. Однако... тот день, он настиг меня раньше, чем я научился искусно разрывать, изменять цепи событий. Ту встречу я не смог предопределить; это заставляет задуматься - а был ли контроль с моей стороны? Или я просто шел по предначертанному кем-то пути?

Даже сидя в кресле в вилле Флорбладов, Доппио волновался. Я чувствовал его страх как пот на шее – холодный, неприятный, где-то за спиной. Шел диалог; Доппио запинался, мямлил, водил пальцем по трещинам на кожаной обивке, но Витторио явно знал, что за мальчишкой скрывается нечто большее, потому слушал.

В помещение зашла девочка – лет пяти, с ярко-голубыми растрепанными волосами. Босая, в платьице. Витторио представил ее: «Мэттью, моя младшая. Ей шесть лет». Ее внимательные глаза надолго задержались на Доппио. Как и Витторио, она смотрела сквозь него. Неужели это и называют судьбой?

Встреча прошла гладко, я не сомневался – Витторио был умным человеком и не отказался от хорошего предложения. «Мы – даем, нас – защищают». Основа основ. Флорблады встали в Пассионе как закаленные шестерни, словно здесь и было их предназначенное место.

Иногда я – именно я – заходил на винодельню. Доппио этого не знает – до сих пор думает, что просто забирал вино, из необходимости контроля навещал Флорбладов, передавал мои слова. Я не готов ему рассказать. Я мог поговорить с Витторио, с Сильвией. Мне рассказывали, какие лозы болеют, как дожди влияют на кислотность. Рассказывали о Фаусто, о Мэттью. О розах ветров, о вулканической почве. Ни единого слова о мафии, и… это была моя тогдашняя тишина. Я привыкал навещать их. Мне нравилось сидеть с бокалом вина под оливой, смотреть, как солнце скрывается за могучим Везувием.

Но самое главное – мне не нужно было ничего контролировать. Тогда я не был глубоко озабочен собственной безопасностью. Мне не нужно было контролировать смерть, и заместо этого я созерцал жизнь. Вкушал пряный виноград и осязал рыхлую землю, на которой сидел. Ветер приносил сладковатый аромат лоз. Стены виноградника были безопаснее любых бетонных, потому что были созданы из уважения. Я слышал голоса рабочих, когда сидел меж зеленых рядов, но не чувствовал в них угрозы. Они были частью особенной атмосферы того места.

Я был молодым, дерзким и совершенно беспечным. Как и сейчас, я хотел тишины, но тогда… она была совершенно другой, нежели просто тишиной без звуков, без людей. Она была ровно такой же, какую мне сейчас дарит Мэттью.

Как садовник, навещающий дерево, я наблюдал, как Мэттью растет вместе с развитием Пассионе. Организация становилась крупнее, влиятельнее, и вместе с тем – гораздо опаснее. Моя паранойя стала неумолимо овладевать мной, как мерзкий спрут, охватывая щупальцами и заставляя оставаться в «безопасных» местах. В таких же бетонных коробках, в какой сижу я сейчас. Но здесь тихо – и это все, что мне нужно… насколько я могу себя в этом убедить. И все же иногда я осмеливался посылать Доппио за вином, чтобы вспомнить неподдельный терруар Флорбладов – вулканический и чуткий.

Я никогда не думал, что даже спустя столько времени вкус вина сможет пробудить во мне воспоминания. Кажется, я до сих пор слишком глуп, чтобы отпустить какие-то обрывки прошлого. Впервые за все время я готов признать, что я скучаю по тому потерянному раю, а Мэттью – его единственный оставшийся отголосок.

Так же неумолимо, как течет время, наступили те времена, когда я совсем перестал без надобности выходить из своих убежищ. Животный страх окутывал меня каждый раз, как я думал о том, чтоб увидеть солнечный свет, ведь думал, что даже солнце – мне враг. Единственной моей потребностью было сохранять свою личность в тайне от любой живой души. Даже от самого себя – от Доппио. Вряд ли он знает мое имя, ведь никогда не осмеливался назвать меня хоть как-то, кроме как «босс».

Пока я отсиживался в бетонных коробках, моих людей убивали. Я редко скорблю по смертям в Пассионе: готовность принести свою жизнь в жертву лишь доказывает то, что моя организация – идеальный механизм с преданными людьми. Я видел сотни смертей, и еще больше сотен были от моих рук.

Но… смерть Витторио была другой.

Я не был там, когда винодельню жестоко оскверняли убийцы. Но я помню, как долго я сидел над бумагами о потерях, где бездушным шрифтом было написано об убытках и потерях. О смертях тех людей, которых я ценил больше всего.

Мафия обещала защиту, но к предательству было невозможно подготовиться. Витторио был убит новыми участниками организации; молодыми волками, решившие, что старые уже не кусаются. К тому времени я считал, что Пассионе – идеальная структура, где контролируется все. Раньше, когда семья лишь собиралась воедино, были разрозненные группы, воевавшие между собой – и ситуации, когда старую гвардию свергали, не были чем-то новым. Но предательство в новом Пассионе было для меня равно пощечине.

Информация о нападении поступила ко мне через час. Этот промежуток времени я сидел как на иголках – мой привычный механизм дал сбой. Я не мог контролировать – мне приходилось лишь ждать. Я знал, что отправляться туда самому бесполезно – слишком далеко, предатели успеют уйти прежде, чем я их настигну. В ожидании новой информации, в груди птицей металось странное чувство… Не страх, нет. Это удел Доппио. Я испытывал ощущение потери – когда кто-то отнимает то, что принадлежит только тебе. Гнев и негодование.

И, может быть, где-то глубоко под диафрагмой – тяжелый камень боли.

Читая строки о ликвидации нападения, я выдыхал с облегчением, прежде чем мою грудь вновь сдавило. Сперва я думал, что мои люди все же успели дойти, защитили семью, пока не погиб кто-то еще. Так я считал ровно до тех пор, пока мои глаза не впились в строчки о том, что нападавших убила дочь Витторио. Ликвидация произведена неизвестным стендом.

Она. Ее стенд родился из крови и страха. Как и положено.

Дочь уважаемого капо, которая только что доказала свою ценность самой природой – не заявлениями о верности, не связями, а кровью. Такие не рождаются каждый день. Такие – редкий ресурс. А я никогда не упускал ресурсы.

Однако во мне до сих пор бесновалось непонимание, что делать. Ночь я провел за размышлениями. Категорически нельзя оставлять ее на винограднике – конкуренты снова придут, но уже не за бумагами, а за ней. Забрать в Пассионе? Ребенок, убивший несколько человек. Опасный, неконтролируемый стенд… с потенциалом для развития. Выбор уже сделан.

На утро я отправил Доппио. Через его глаза я видел погром, до сих пор бледную, растрепанную Сильвию с перемотанным плечом, и Мэттью с потяжелевшим взглядом. Это место больше не выглядело так тепло, каким было при Витторио, словно его смерть унесла выстроенный за годы фундамент безопасности с собой. Доппио растерялся, поддерживал, держал Сильвию за руку, пока та плакала, и не раз встречался с Мэттью глазами. Она знала, что ее жизнь этой ночью разделилась на «до» и «после», и смотрела на Доппио, как на вестника, несущего знамя новой жизни в захваченный измором город. Но в ней сквозило странное понимание – после того, как она узнала, на что способна, отсиживаться в тени виноградных лоз дальше нельзя. Я знаю этот взгляд… Я и сам раньше его носил.

Через несколько дней, Доппио снова пришел на виноградник. Дело перешло от отца к сыну, Фаусто, и винодельня заработала, как ни в чем ни бывало – корни Флорбладов проросли в вулканическую почву так глубоко, что никакой пожар их не выжжет. Кровь была отмыта с полов, кожа на креслах оттерта до скрипа, но я больше не мог оставаться здесь надолго. Голову начинало сжимать, как в тисках. Витторио был как отсутствующий ключевой фрагмент всего пазла, и меня сбивало это с толку.

Доппио с Мэттью были в ее комнате одни. В комнате царил полумрак – Сильвия занавесила окна, словно траур по убитому свету. Тот разговор я помню в деталях, и потухший взгляд Мэттью, наверное, никогда не уйдет из моей памяти. Доппио был серьезен и по-своему мягок, он лучше меня по-человечески понимал, какого ей приходится. Осторожно, но прямо объяснял, что она – дочь важного для Пассионе человека, и что лучше всего будет, если она вступит в мафию и будет тренировать свою силу, а виноградник останется за ее семьей. Он говорил о мафии не как о машине, а как о защите и доме. Находил те слова, которых не мог найти я. Она сидела напротив, как в оцепенении, держала в руках кружку с остывшим чаем, и почти не моргала. Он объяснил, что будет, если она откажется – она останется здесь, но жизнь больше не будет прежней.

Ее голова тогда, словно под тяжким грузом, склонилась вперед. Она долго думала, прежде чем все же дала свое согласие – и этим принесла мне неописуемое облегчение. Я уважал ее отца, и заставлять его дочь вступать в мафию было последним делом, которым я хотел заниматься. Я знаю, что такое принимать решения, от которых зависит твоя дальнейшая жизнь, и самое худшее – это не быть вольным в своем выборе. Если бы она отказалась – я бы не стал ее уговаривать. Позволил бы Доппио развернуться и вывести меня из этого места, где уже не пахнет жизнью.

Самое удивительное это то, насколько быстро она смирилась. Казалось, она все поняла, еще когда стояла ночью над телами. В ней уже виделся знакомый паттерн – она либо сломается в мафии окончательно, либо станет тем, кого невозможно сломить. Очень многие члены Пассионе шли по пути, выстеленному теми же шипами, что и у нее.

Я дал ей еще день, чтобы собраться, и мне трудно представить, как она справлялась с ощущением, что все рушится у нее на глазах. Жизнь сгорала, чтобы ее пепел потом, подобно фениксу, собрался во что-то более твердое и ограненное. Я помню Мэттью в день ее уезда с виноградника – и помню Сильвию, смотрящую на свою дочь, словно та идет на убой. Ощутил мурашки Доппио от свербящего взгляда Фаусто, который сам не до конца справился с потерей отца и проклинал мафию, которая забирает еще и сестру. Но это необходимый выбор. И единственно верный.

Пока мы ехали, воздух в машине трещал, словно пропитанный ядом – это был ее стенд. Я до сих пор не до конца понимаю, как он реагирует на состояние Мэттью, но готов поклясться, в тот момент она была напугана, словно крольчонок у раскрытой пасти волка – в легких Доппио покалывало, словно внутри вот-вот образуются шипы. Она по-прежнему всегда скрывает свой страх, как было шесть лет назад в той злосчастной машине.

1995 год, Мэттью пятнадцать, и в прохладный июньский вечер она вступила в мафию. Закат, словно проткнутый фиолетовым шипом, в тот день провожал ее ярко-красными разводами. Я не знаю, в какой момент она перестала быть просто «дочерью Витторио». Тогда она была лишь инструментом, а теперь она как заноза, сидящая внутри, которую я не могу вытащить, потому что она причиняет не боль, а… что-то иное.

Это был новый том в ее, да и моей жизни. Помощь на винограднике, трудолюбивые сутки под открытым небом для нее сменились на изматывающие тренировки в кругу незнакомых людей, изучающих ее как подопытного кролика. А мое одиночество в бункерах за стопками документов сменились на тихое наблюдение. Я видел, как ей было тяжело, но она не жаловалась, почти не разговаривала, а лишь делала то, что скажут. Никакой искры в глазах – лишь механические действия под чужим надзором. Ее стенд, словно живой, клубился вокруг нее фиолетовым вихрем, и лишь по нему можно было понять ее настоящее внутреннее состояние. Вывешивают мишень, через полсекунды – пять кристальных шипов вонзаются в центр.

По началу мне нравилось, что она ведет себя как солдат – без собственных мыслей, чувств, без своей воли к действию. Я видел в ней идеальный инструмент, но… теперь, спустя время я начал понимать, что инструмент – это не то, чего я хотел. Я был доволен ее результатами, и гордился тем, что она обрела контроль над своим стендом. Через несколько месяцев Мэттью совсем потухла, став молчаливой, исполнительной машиной смерти. Она стала похожа на одного из сотни других капо в моей мафии, разве что без вечной тяги к деньгам и власти. Она лишилась индивидуальности, и это… было неправильно. Это понимал я, и это понимал Доппио.

Мой чуткий мальчик с первого дня ее нахождения в мафии видел, как она переступает через себя и как сдерживает слезы. Пока я был на затворках сознания, Доппио видел гораздо больше, чем я. Напряжение в плечах после дня тяжелой физической активности. Он видел, как она шатается, но держится, чтоб не упасть. Вытирает тыльной стороной ладони струйку крови из носа. Он видел все, и ему было трудно начать не вмешиваться – Мэттью для него была точно такой же девочкой с виноградника, как для меня. Он видел ее дрожащие руки, когда она была на грани, чтоб сломаться от давления.

Не знаю, как ему удается эмоционально располагать людей к себе. Не властью и силой, а простым человеческим пониманием и заботой, но… я видел, что он делает, и старался сделать так же. Одно из того, что я делал – я сокращал ей тренировки, а в освободившееся время Доппио не упускал момента наладить с ней контакт. Он приходил к ней и садился рядом, а она даже не смотрела в его сторону, будто его здесь не было. Но она не убегала. Словно зная, что в ее теле до сих пор живет память о нем, он продолжал на протяжении недель приходить к ней, просто чтоб побыть рядом. Затем стал носить ей чай, хотя знал, что она его не примет. Это продолжалось долго, и в конце концов я думал, что она сорвется на него, но… в один вечер произошло что-то, что заставило меня впервые за долгое время увидеть в Мэттью саму Мэттью.

Порой я без надобности читал отчеты по тренировкам и ее миссиям, и старался найти хоть что-то, что напоминало бы о той девочке с виноградника – спокойной, мягкой, как тополиный пух. Но натыкался лишь на остроту ее фиолетовых кристаллов, на сухую констатацию ее убийств.

А тогда она впервые за все время приняла его кружку. Не стала отпивать, просто неуверенно грела о нее руки, потупив взгляд в пол. Плечи были все так же напряжены, словно она сама испугалась своего жеста, ощутила дискомфорт от внезапно пробившейся сквозь мертвую землю молодой лозы. Сердце Доппио пропустило удар, мое – тоже.

Ее мир разрушился – я его разрушил – а Доппио собрал Мэттью заново. С того дня она всегда стала принимать кружку. А позже – отпивать ромашковый чай, который он трепетно заваривал каждый день. Сначала мой мальчик боялся даже пошевелиться, боясь спугнуть её, как зверька. Потом стал рассказывать о том, что придёт в голову – о травах, о небе, о вкусной пицце, которой обещал угостить её, когда они выберутся на улицу. Обо всём, кроме мафии – и я видел в этом смысл.

Дни сплетались в тихий узор, а чай стал их ритуалом. Она по-прежнему молчала, но теперь не боялась подарить ему взгляд и иногда скромную улыбку. В этом всем чувствовалось живое тепло, приятное и обезоруживающее. Иногда я ловил себя на мысли, что наблюдаю за ними, как за фильмом. Что её жесты адресованы не мне, а Доппио. Доппио помог ей. Не наставлениями и силой, а терпением, которое я никогда не мог себе представить. Он сидел рядом, когда она молчала. Говорил, когда она готова была слушать, и никогда не требовал ответа. Без Доппио Мэттью просто потерялась бы навсегда.

Она не стала мягче на тренировках. Её стенд по-прежнему был смертельным оружием, и кристаллы вонзались в мишени с той же безупречной точностью. Но в её движениях появилась плавность. В том, как она разворачивалась после атаки, было что-то от той босой девочки, что когда-то носила рабочим воду в жару. Словно она перестала бояться себя. Фиолетовая дымка перестала виться вокруг нее, как раненый зверь, а мирно растворилась в воздухе, лишь на свету красиво переливаясь перламутром. Кристаллы поблескивали тут и там, когда Доппио появлялся в поле зрения Мэттью, или когда она думала о чем-то хорошем.

Хорошо помню один момент, заставивший меня на секунду засомневаться. Мэттью сидела на ступеньках у входа в казармы, сжимая кружку в руках, и смотрела на небо. Доппио сидел рядом и тоже смотрел вверх, не произнося ни слова. Это было похоже на совместное созерцание. Я видел все – но только через глаза Доппио. Чужую кожу, чужое дыхание, чужие пальцы. Внутри меня как осколок застряло что-то. Было какое-то… неправильное ощущение собственного отсутствия.

Я знал, что Доппио ходит к ней даже в выходные, когда тренировки официально отменены. Знал, что она теперь смеётся – редко, но смеётся. И каждый раз, когда я слышал этот смех через уши Доппио, я чувствовал… что-то. Я тоже хотел ощутить это своей кожей, а не через кожу Доппио – и это пугало меня. Я не привязываюсь к инструментам, которые использую. Это правило. Оно работает. Но когда я думаю о ней – правило начинает скрипеть. Я пробовал назвать её «ресурсом» – слово не ложится. Пробовал «оружием» – и язык отказывается. Я не знаю, как её называть. И я знал – однажды именно это станет тем, из-за чего мои собственные правила начнут трескаться.

От того, что она начала заново расцветать, тиски, вечно сжимающие мне душу изнутри, немного ослабили хват и дали вздохнуть. И я думал… много думал, – хоть раз в жизни признаю, – боялся показать то, что она значит для меня. Едкая слизь паранойи забивала горло каждый раз, когда я хотел подать голос заместо Доппио. Мне было комфортно находиться в ее присутствии и на периферии сознания, куда доходили теплые ноты ее голоса, но мысли раз за разом, как голод, возвращались к одной точке. Что, если показаться ей?

В конце концов, то, что она чувствует рядом с ним – и моя заслуга. Она смотрит на него – видит что-то приятное, и я – часть этого. Передо мной стоял выбор – навсегда остаться лишь мыслью, «Боссом», которого никто никогда не увидит, или спуститься, предстать перед ней как Дьяволо, отдельным от Доппио, который хочет той тишины, что она дарит, даже не задумываясь. Мысль текла медленно и опасно, как лава, пока в конце концов не разъела меня полностью.

Они встретились на крыше одного из зданий Пассионе. Ночь. Звёзды. Лёгкий ветер с моря. Это место не было моим убежищем. Оно не пахло бетоном и страхом. Как ни старался, я не мог видеть себя в этом месте. Доппио сидел на парапете, болтая ногами, и смотрел на огни Неаполя. А я – я был внутри. Смотрел его глазами, слушал его ушами, чувствовал, как его сердце бьётся быстрее от того, что она стоит рядом. Они болтали о чем-то своем, приземленном, и я не заметил, как тема их беседы трансформировалось в то, что интересовало меня больше всего – природа ее стенда. Она говорила много: про красные точки на радаре, про ощущение утраты контроля при внезапных атаках, и про восприятие каждого человека как потенциального врага. Каждого, кроме Доппио. Я слушал ее откровения, почти не дыша.

Она, практически растерявшись, пыталась объяснить то, что не понимала сама. Ее стенд никогда не воспринимал Доппио как «красную точку», даже когда он был… нестабилен. Я сразу понял, что это значит. Она, не зная о моем существовании, все равно подсознательно воспринимала и меня как «белую точку». Мэттью мялась, бормоча что-то про «благодарность» или «спасение», но я слышал это глухо, пытаясь осознать, что впервые за долгое время кто-то настолько опасный не представляет лично для меня угрозы. Белая точка – значит «безопасность» на ее языке. Это значит «тишина».

Это было так давно, но до сих пор вспоминая этот момент, я ощущаю, как холодок пробегается по спине. Вина в бокале передо мной уже практически не осталось, но я продолжаю вспоминать те моменты, которые превратили мою жизнь в то, что я имею сейчас.

Тогда она уже выполняла задания – сопровождала Доппио на встречи с курьерами, ликвидировала назначенные цели, ее стенд был идеальной охраной для кураторов и связных. В Пассионе она выполняла важную роль, и много людей знали ее по фамилии, провожая взглядом с глубоким уважением, страхом или даже презрением. В мафии этого нельзя было избежать. И один лишь Доппио видел то, как она боится своей собственной силы. Он становился свидетелем того, как ее стенд выбирал ложную цель, и она, ценой своего собственного здоровья, не давала атаке произойти. Ее глаза наливались кровью, из ушей начинала течь кровь, а сама она в агонии падала на пол, лишь из-за того, что не хотела повредить невиновного человека. Я невольно наблюдал за тем, как она доверяет Доппио свои настоящие чувства касательно ее стенда. Сквозь слезы она шептала, что чувствует себя проклятой. До сих пор думает – а если бы она смогла защитить отца? Доппио ее обнимал, слезы пропитывали влагой его одежду, а я чувствовал все это через призму его сочувствия и все равно не понимал: как можно быть несчастным, когда ты одарен такой великой силой? Она в исступлении бормотала о том, что не имеет контроля над собственной природой, и с ужасом в глазах отстранялась от Доппио, пока фиолетовые искры мерцали вокруг все ярче.

Я видел, как она борется с собой. Как её руки дрожат после каждого боя, даже когда она побеждает. Как она смотрит на свои ладони – и будто ждёт, что на них выступит кровь, которую она пролила. Я понимал: если я оставлю её там, где она сейчас, – она вновь сломается. Доппио давал ей тепло, но он не мог дать ей цель. Он мог обнять, заварить чай, сидеть рядом в тишине, но он не мог дать ей причину просыпаться и верить, что она делает что-то правильное. Видя, как она мучается, тратя свои силы, я подумал: она станет счастливее, когда поймёт, что может не только убивать, но и защищать по-настоящему. Смысл – вот что я мог ей дать.

Тогда я впервые ей и показался. Решение зрело долго: поговорить о ее новом назначении с глазу на глаз, чтоб дать ей понять, насколько мои намерения серьезны. Я долго готовился, но все же паника захлестнула меня, когда чужой взгляд стал по мне скользить. Мы были в таком же темном и пахнущем сыростью помещении, в котором я нахожусь сейчас. Не мог позволить себе что-то большее, чем стоять в темноте, скрытый черной пеленой и… дышать с ней одним воздухом. Сначала все кричало: «убей ее!», но конечности сковало, словно ее мерцающий стенд обвился нитями вокруг. Я не знал, как представиться. Мне просто хотелось, чтоб она знала, что я есть. «Я чувствовала тебя» – говорит она, а я продолжаю молчать. Ощущение такое, словно меня насквозь просвечивают рентгеном – беззащитность и непокой. Я не привык ощущать на себе прямой взгляд, однако все равно позволял ей смотреть. А затем – я начал говорить. «Я вижу, как вы с Доппио близки, поэтому хочу предоставить тебе самую важную роль, какая только может быть». Это не было преувеличением. Доппио – моя вторая часть, мое продолжение, и я не видел никого рядом с ним так хорошо, как Мэттью. Я пытался искать другие варианты – перебирал досье элитных членов мафии, но никто из них не обладал мои доверием настолько, как Мэттью. Я видел, как она смотрит на него, даже когда он просто приносит ей чай, и понимал – она не даст ему умереть ценой собственной жизни.

Я хорошо помню ее озадаченность, а затем принятие. Мэттью не глупая, понимала, что теперь в ее руках лежит ответственность, размер которой невозможно измерить. Она попыталась заговорить со мной, но я, и так переступив грань дозволенного, отказал. «Иди» – мой голос звучал жестко, и я сам удивился этому. Не я ли так яро желал увидеть ее собственными глазами, услышать ее голос собственными ушами, и прикоснуться к ней не через кожу пальцев Доппио? Я думал, что в этот момент я почувствую то самое ощущение, какое было у меня на винограднике десять лет назад, но… я просто не смог двинуться дальше. В любом случае, я показываюсь ей сейчас чаще, – огромный прогресс – и я давно закрыл эти гештальты. С долей гордости осознаю, что ее голос и запах стали одной из привычных мне вещей.

С тех пор она – единственный человек, который, смотря на Доппио, знает, что внутри него ютится кто-то еще. Я ловлю ее взгляд сквозь Доппио, и понимаю, что он адресован мне. Она поняла без объяснений, что я – это то, что скрыто, и что Доппио не должен узнать об этом. Иногда я представляю, что было бы, если бы я тогда, в её комнате, не сказал «иди». Если бы я позволил себе услышать её голос без спешки. Что бы она сказала? Что бы я ответил? Мысль опасная. Я позволяю ей быть только в самые поздние часы, когда за окнами уже ничего не видно.

Когда я выхожу к ней в тех местах, где нет чужих глаз или присутствия, я чувствую эту тишину, с которой начались мои воспоминания. Она не совсем похожа на ту, что была на винограднике. В ней нет слепящих лучшей и запаха почвы, но есть безоговорочное принятие, доверие и… любовь. Слово слишком хрупкое и человечное для меня, но я хочу его носить, если мне его дарят. Это даже лучше – чувствовать, что она любит меня не меньше, чем Доппио. Мне нравится слушать, как она говорит, что я не враг, а «белая точка». Я уже понял, что для нее это – самое высшее звание, тот, кто дарит спокойствие заместо паники и боли.

За окном – Неаполь, который я никогда не увижу своими глазами, но который знаю наизусть через тысячи отчётов и десятки тысяч шагов Доппио. Я поднимаю бокал. Вина больше нет. Только капли на дне, которые пахнут вулканической землёй, воспоминаниями и ей. Я ставлю его на стол и смотрю в темноту, которая стала моим домом.

Я больше не ищу ту тишину, что была на винограднике. Я перестал её искать, когда понял: она никогда не вернётся. Вместо этого я научился принимать ту, что есть сейчас.