Мы

- Ты не имеешь права! Ты не имеешь права входить сюда и делать это со мной! Я не твоя вещь, Леон! Я не твоя гребанная игрушка для успокоения!

Леон замолчал, уставившись на Клива раненым щенком. Он не знал, что делать, и это чувствовалось так же беспомощно, как когда накрывает паническая атака: ты больше не контролируешь ничего, ты просто ждёшь и надеешься, что тебя это не ранит. 

Клив надвинулся на Леона хмурой тучей, ухмыляясь и подходя почти к лицу. 

- Тебе нравится, когда я мучаюсь? - ухмылка не предвещает ничего хорошего, но дрожь в ногах Леона не от слов Клива, а из-за своего эгоизма: неужели всё разрушено? Неужели им не суждено быть вместе и гребаные запахи просто обманывают? 

— Отвечай! - кричит Клив в самое ухо, и проигнорировал бы этот крик только мёртвый. Он уже заносит кулак, но тело предаёт — феромоны Леона опутывают его, и удар превращается в дрожащий рывок в сторону. 

— Скотина! - срывается Клив с осевшим голосом. Стыдливо прижимается к стене, прикрыв лицо руками, - Это всё из-за руки! Не потому что твой вонизм тут распространяется! 

Он не ответил сразу. Вместо этого он медленно сел на пол, на холодный линолеум, прислонившись спиной к двери, чтобы Клив не чувствовал себя загнанным в угол.

— Я не буду трогать тебя.

Он поднял на Клива взгляд — большие глаза были широко распахнуты, Леон смотрел без попыток отвести взгляд, как трусливый урод, которым он обычно бывает.

— Я не буду приближаться. Если хочешь уйти — я встану и пропущу. Если хочешь кричать — кричи. Я не сбегу. Я буду сидеть здесь, пока ты не перестанешь дрожать. Не потому что я должен, а потому что я не могу уйти и оставить тебя вот так.

Он снова замолчал, опустил взгляд на свои руки, сцепил пальцы и тихо добавил:

— И нет, мне не нравится, когда ты мучаешься. Мне было бы легче, если бы ты просто ударил меня. Но ты не бьёшь. Ты отворачиваешься. И это гораздо страшнее.

— Пошёл вон Кагер, - на виске у Клива уже была видна пульсирующая венка, — Вон! Даже сейчас сидишь здесь и думаешь… - Клив запнулся. Он выглядел уязвимым от переизбытка чувств, - Думаешь, что только ты, герой Кагер, - он мерзко передразнил шутливые слова Оливера, которые когда-то услышал в коридоре, - только ты сможешь спасти свою раненую игрушку, - Клив резко заткнулся, опасаясь, не наговорил ли лишнего. 

Леон медленно выдохнул, будто собирался с силами, и не двинулся с места. Его голос, когда он заговорил, был ниже обычного — почти шёпотом, но не от слабости, а от напряжения. 

— Ты прав. Я не имею права. Я не имел права тогда, не имею и сейчас.

Он глубоко вдохнул, сжав кулаки до темноты перед глазами, ногтями впиваясь в мяготь ладони до такой степени, что казалось, что сухожилия прорвутся сквозь кожу. Немного сообразив, шагнул назад, чтобы не смущать Клива. Неуместное чувство жалости вскипятило его голову - мозгами Леон понимал, что это закончится плохо, но животное существо внутри кричало, что это его запах, его соулмейт, человек, который принадлежит ему, и которому он сам принадлежит. 

Хотелось сжать его посильнее, как последний якорь для Клива в этом мире, прицепиться к его ноге и волочиться за ним, но не отпускать, не дать ему потонуть в этом стыде и коконе из тёмных мыслей. Феромоны делали Леона жадным и нежным, но ему нельзя быть таким. 

— Если хочешь, чтобы я ушёл — скажи. Я уйду. Но я не уйду просто так, потому что мне страшно. Я уже боюсь, Клив. Но я не хочу быть тем, кто просто уйдёт и оставит тебя в этом.

Клив опешил. Запах ненадолго изменился, и Клив молился, чтобы Леон ничего не понял. 

- Я тебе не принцесса, которую надо охранять. То, что я согласился на эту роль, не значит, что теперь я буду скакать по членам, - но во взгляде Клива уже не было привычной ярости. - Я не смог тебя ударить только из-за больной руки. 

Клив уже ломался, но в какую-то другую сторону, и Леону пришлось переводить дыхание от того, насколько ему это нравилось. 

- Я знаю, - со всей серьёзностью. 

Они ещё сидели там какое-то время. Может, час. Клив не сводил с Леона взгляда, как смотрят офицеры на преступника в паузах в разговоре, ожидая новых подробностей.Леон не смог смотреть на него в ответ так долго. И он почувствовал эту ухмылку, когда отвёл взгляд и уставился в стену. Потом Клив, видимо поняв, что Кагер не уйдёт, открыл дверь и вышел, бросив что-то типа: «У меня дел дома много», и это был прорыв.

❤️‍🩹❤️‍🩹❤️‍🩹

Недели репетиций идут своим ходом.

Клив закрывает глаза, откидываясь на плечо Леона. Улыбка сама лезет на его губы.

— Не думай, что я теперь нежный, — но не отворачивается и не уходит. Мягко скользит кончиком носа по сильной шее. А позже едва облизывает кончиком языка, заставляя Леона вздрогнуть и почти подпрыгнуть на месте — что он бы и сделал, если бы не знал, как легко спугнуть Клива.

— Расскажи мне что-нибудь грязное о себе. Я уже достаточно позорился перед тобой, — и оскал делает его лицо совсем привычным.

Клив смотрит с вызовом, но в уголках губ — дрожь.

Леон медлит. Проводит языком по губам, будто собирается с силами. Потом говорит тихо, почти спокойно — но под этим спокойствием чувствуется что-то, что он сдерживает из последних сил:

— Я хочу, чтобы ты мне доверял, — он замолкает на секунду, смотрит прямо в глаза. — Не потому, что я заслужил. А потому, что я хочу быть тем, кому ты позволяешь себя касаться. Ты говорил, что ненавидишь меня. Но ты не ушёл. Ты здесь. И я не знаю, что это значит, но я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Он произносит это с осторожностью, но в голосе — нетерпение, будто каждое слово стоит ему огромного усилия.

— Это грязно, — добавляет он почти шёпотом, — потому что я хочу этого больше, чем права на это.

— Молодец, — трётся о его шею Клив. — И хрен ты этого получишь. Что ты сделаешь, если я сейчас прокушу твою шею?

— Я не знаю, — честно признаётся Леон. — Но проверять страшно.

— Страшно. Хорошее оправдание. Мне тоже было страшно. Когда я был маленьким и ты смеялся надо мной всей группой, конечно.

— Прости. Не страшно, — отводит взгляд Леон. Почему-то он не чувствует опасности. Просто приятное тепло горящего чувствами парня рядом, немного грязных слов, светлые кудряшки, щекочущие щёку.

— Ты всё равно ужасен, — и присасывается к коже на шее, оставляя самый развратный засос. — Замазывай это как хочешь, — улыбается, а потом присасывается снова, чтобы Леон даже не подумал, что это пройдёт за парочку дней. Но Леон не напряжён. Он запоминает движения губ на одной из своих самых чувствительных точек.

Когда Клив поднимает голову, Леон всё ещё смотрит на него в упор, как смотрел до этого, не отводя глаз. В тесной каморке между ними нет расстояния, но Клив решает сократить его ещё на какие-то жалкие сантиметры.

Его лицо почти вплотную — Клив не дышит. Леон застывает, потому что боится, что это исчезнет, если он моргнёт.

Когда их губы встречаются, это почти не больно. Вкус — смесь горечи и ярости, тонкая кожа над губой подрагивает, заставляя Леона чувствовать, что он не должен быть свидетелем этого. Но он не может отстраниться: Клив давит, изучает, будто пробует на вкус то, что долго хотел, но боялся взять. Леон мягко касается подбородка — не чтобы остановить, а чтобы быть ближе. И впервые за долгое время он не врёт себе. В этом поцелуе нет властности, нет желания унизить. Клив целует так, будто хочет что-то вернуть — не извинение, а возможность прикоснуться к человеку, в которого он почти верит. Леон откликается, позволяя этому маленькому шагу быть. Когда Клив отстраняется, его дыхание сбито, и он смотрит в глаза Леона с вызовом. Леон улыбается — не «я победил», а «я здесь» — и тянется к нему.

Клив не шарахается, но упирается ладонью в грудь Леона, останавливая.

Взгляд тяжёлый, почти холодный — но рука не отталкивает, а задерживается на мгновение.

— Так вот оно что, — говорит он почти беззвучно, и в этом голосе больше растерянности, чем желания. — Ты умеешь целоваться, Кагер.

Он отводит руку, и в ней, в этой усталой, тяжёлой ладони, больше усталости, чем боли. Она касается его шеи, и Леон чувствует, как все его идеи о том, как надо, перестают работать.

Леон не ответил сразу. Он замер, чувствуя, как тепло разливается по телу, и все слова куда-то исчезли. Даже не сразу сообразил, уместно ли что-то говорить.

Он выдохнул — тихо, почти неслышно, и только тогда открыл рот:

— Я не знаю, что я сделаю… с засосом и со всем этим, — его голос звучит невесомо, словно он сам не верит тому, что говорит. — Я просто… я не хочу, чтобы ты переставал. Даже если это глупо. Даже если завтра я проснусь и пойму, что всё было зря.Он замолкает, и в тишине слышно только его сбитое дыхание. От Леона тянет дымом и сухой древесиной — как от старого дома, в котором кто-то живёт. От Клива Леон сейчас чувствует запах ванили и только её. Ваниль и кровь. Кливу это подходит.

— И что ты думаешь насчёт этого? — Клив щиплет это место, заставляя шею Леона откровенно гореть, словно издеваясь над ним в который раз.

— На следующей репетиции я скажу учителю, что меня укусило дикое животное. И никто не удивится. Все и так знают, что я вечно влипаю в неприятности. Клив, мне кажется, я запомню это на всю жизнь, — Леон смотрит с уязвимостью в глазах, но взгляд не отводит ни на минуту.

— Знаешь, Кагер, я бы занялся с тобой чем-то пошлым. Ты же не откажешься. И ты наконец-то сбежишь от меня, потому что сломан. Мной.

— Я твой, — стеснительно бормочет Леон. Они молчат, и Клив снова ждёт слов Леона, голодный и жадный до них за все годы, когда Леон давал себя бить вместо простого разговора. Сейчас уже ничего не будет простым.

— Я запомню. Но сейчас — не время.

Клив хихикает, и Леон рад, что вызвал эту реакцию.

— Хватит. Ты хуже омеги в течке, — чуть погодя добавляет Клив. — Твой дядя убьёт тебя. Он найдёт того, кто это сделал, — в противовес своим устрашающим словам, Клив улыбается.

— Тогда почему ты радуешься? — ужасающее сомнение закрадывается в голову Леона.

— Не знаю. Мне сейчас так легко, что я бы не отказался умереть так. С глупым тобой в каморке. Чтобы все кричали: «Вот он, Клив Маккинзи, надругавшийся и жестоко испортивший нежную приму Леона!» — слова льются совсем без фильтра. Моргая, Клив вспоминает Оливера, методично заливавшего ему в рот мыло за ругательства.

— Я довёл тебя до мыслей о смерти, — заключает Леон, будто выносит себе смертный приговор.

— Да, — легко отвечает Клив. — Но я жив. Хотя я знаю, что все хотят, чтобы я сдох.

— Не говори так, — Леон не может не быть нежным в этот момент. — Клив, пожалуйста. Никто не хочет.

— Ты не знаешь, что говоришь, просто сходишь с ума из-за феромонов. Я не хочу об этом разговаривать, — и поднимается, опираясь на стену каморки. На прощание смотрит на Кагера в последний раз за день.

Леон думает, что будет рядом, пока не сломается. Или не сойдёт с ума.

Вскоре они снова целуются. Клив говорит:

— Я могу поцеловать тебя ещё раз. Но не думай, что это что-то значит.

Он делает это — и целует его так, будто хочет, чтобы Леон запомнил вкус его горечи. Леон отвечает — мягко, почти просяще. Когда Клив отстраняется, он шепчет:

— А я думаю, что значит. Просто ты пока не готов это признать.

Потом, погодя, Леон сам проявляет инициативу, что необычно для такого плывущего по течению подонка. Но Кливу понравилось. Он даже как-то сказал: «Хорошо сосёшься», что на его языке, наверное, значит признание в любви.

И тогда Леон фыркает, прижимаясь лбом к его плечу, чтобы не видеть, как Клив улыбается.

❤️‍🩹❤️‍🩹❤️‍🩹

Клив стоит на сцене. Свет бьёт в глаза. Он говорит монолог Катарины — о долге, о подчинении, о любви. Он чувствует, что слова прилипают к горлу, но он их произносит. И когда он заканчивает, в зале тишина.

«Я думал, что быть слабым — значит проиграть. Я думал, что если я позволю кому-то увидеть мою боль, он использует это против меня. Я носил свою злость, как броню, потому что боялся, что без неё я рассыплюсь.

Но я устал. Я устал быть тем, кто всегда защищается, даже когда его не трогают. Я устал доказывать, что я не боюсь, когда я боюсь.

Ты говорил, что я строптивый. Что я не даюсь тебе близко. Но ты не уходил. Ты стоял и ждал. И я не знаю, заслужил ли ты моего доверия, но я знаю, что я устал сражаться в одиночку.

Если быть сильным — значит не просить о помощи, то я слаб. И я принимаю это. Если быть уязвимым — значит доверять тому, кто может тебя ранить, то я доверяю тебе».

В глазах плывёт, сердце колотится сумасшедше, но он сделал это. Сделал.

«Я не прощаю тебя. Но я хочу попробовать».

А потом Леон — Петруччо — делает шаг вперёд. Он произносит свои реплики, но Клив их почти не слышит. Он видит только его глаза.

— Ну, поцелуй меня, Кэт, — говорит Леон с лёгкой улыбкой, но в голосе — что-то большее, чем текст пьесы.

И Клив, стоящий на сцене, чувствует, как в груди разрывается что-то давно застывшее.

Он смотрит на Леона. На человека, который когда-то сломал его, а теперь стоит перед ним и произносит слова, которые Клив слышал тысячу раз на репетициях. Но теперь они звучат иначе.

Он смотрит на сцену, на партнёра, который ждёт его ответа. И понимает, что если он сейчас не скажет эти слова, то никогда их не скажет.

С тишиной в зале Клив делает шаг к Леону.

— Уж лучше поздно, чем никогда, — говорит он тихо, почти не веря, что эти слова принадлежат ему, а не Катарине.

Зал взрывается аплодисментами. Их хвалят. Кто-то кричит «браво». Клив смотрит в глаза Леона и видит, как по его лицу пробегает улыбка. Не как у Петруччо. Как у того человека, который ждал его всё это время.

Он говорит это не как актёр, произносящий текст чужой пьесы. Он говорит это как человек, который устал врать себе и наконец решил сказать правду.

Леон не произносит ни слова. Он просто смотрит на Клива так, будто видит его впервые. Потом медленно тянет руку и касается его лица — нежно, как будто боится, что Клив исчезнет.

Они не поцеловались на сцене. Глаза говорили вещи интимнее любых поцелуев. Запахи не утихали, окутывая зал самой настоящей любовью избранных, даже если они сами этого не поняли.

Друзья Клива сразу отлепили его от Леона за кулисами.

— Ты талантище, Клив! Красавчик! — трепал его по голове парень с выбитым передним зубом из его плохой компашки.

А после его ждал лучший подарок: Калеб, приехавший из Академии. Не с цветами, а с конфетками. И даже с пакетом дорогого чая для Леона.

— Я верил в тебя, братишка, — и трепал уложенные лаком волосы Клива.

Клив хмыкнул, но не отстранился, позволяя брату растрепать его волосы.

— Они залакированные, идиот.

— О нет, милашка Клив показывает коготки. Но король этого вечера, так и быть, плебей Калеб это потерпит, — и подмигивает.

Клив покраснел, но даже не почувствовал унижения от слова «милашка». Как Калеб так хорошо узнал, что между ним и Леоном? И что теперь Клив правда бывает «милашкой»? (с кучей огрызаний и свирепости, конечно же).

Теперь они стоят за кулисами после прогона. Леон смотрит на Клива — усталый, но счастливый.

— Ты это сделал, — говорит он. — Ты был великолепен.

Клив усмехается, но в его глазах — что-то другое. Он смотрит на Леона так, будто решает что-то важное.

В голове рой мыслей. Выходить на сцену в этот раз было совсем не так, как когда за кулисами над ним издевался Леон. Не так, как когда ноги не двигались. Не так, как когда в голове крутилось «Я растерял всё, что могу… я не смогу». Клив смог. И сделал даже больше.

И тогда Леон говорит тихо, почти шёпотом:

— Я знал, что ты сможешь. Ты всегда был сильнее, чем думал.

Клив молчит. Потом берёт Леона за руку и смотрит прямо в глаза.

— Ну, поцелуй меня, Кэт, — говорит он с вызовом, но в голосе — просьба. И лёгкое передразнивание «пафосного» сценического Леона. — Уж лучше поздно, чем никогда.

Леон не дышит. А потом улыбается — не как актёр, а как человек, который ждал этого всю жизнь.