Мутизм ангедонии

____________________________________________________

— Сюда никто не придёт.

Фёдор сидел на полу, расположившись так, чтобы свет не доходил до его почти призрачного силуэта в тёмном углу комнаты. Вокруг валялись обрывки листов из молитвенника с рисунками бесов, что скрывались в голове Достоевского.

— Я не хочу рисковать, тебя уже пытались отнять, — Дазай вздохнул и подошёл ближе. Взгляд сразу зацепил одну из картинок. — Они просто не понимают, что ты... другой, но не виноват в этом.

Как бы Осаму не старался оправдывать действия Фёдора, он понимал, что священники и целители правы. Достоевский дефектный, даже рисунки подтверждают это.

Время меняется, наука постепенно пробивает себе место под солнцем, завоёвывает доверие церкви. Уже не так страшно открыто изучать череп человека, меньше рисков попасть в немилость святой инквизиции. Но обычный нарисованный череп — это детская забава, которая не стоит капли внимания, если сравнивать с видением Фёдора — лица нет, глаза густо закрашены чёрным углем, им же были нарисованы и остальные детали. Рисунок был анатомически точным, вот только вместо мозга взору открывались шестерёнки, которые складывались в причудливый механизм.

— Что это? — спросил Дазай.

«Это просто сумасшествие, не надо спрашивать, Осаму. Он может снова впасть в приступ».

— Это отражение моих мыслей, — тихо, но удивительно спокойно ответил Фёдор. — Они не пренадлежат мне, они как машина, которая управляется извне, но простые люди думают, что она работает сама. Видишь линии? Это синапсы, они тянут электрические импульсы, которые не видит никто, чтобы мозги работали. А знаешь, куда они в итоге приводят? К крысам. К обычным подопытным крысам, которые и стали проводником волшебства. Машину сожгут, изобретателя сожгут, а крысы останутся — причина не исчезнет. Вот и весь секрет.

— Здорово. Особенно то, что ты нарисовал это на главе про создание человека. Знаешь, давай поиграем.

Не дожидаясь ответа, Дазай принёс шахматную доску. Фигурки были, когда-то давно, возможно даже не в этой жизни, однако после спасения Фёдора от церкви, после долгих скитаний в страхе и поиска подходящего укрытия, отсутствие королей и их слуг проблемой не было.

«Ты можешь поиграть и потом. Поспи, сюда никто не заявится. В замке искали убежища и не такие отбросы общества», — уставший разум продолжал просить отдыха. Дазай уже и сам хотел поспать, но стоило прикрыть глаза, как звуки с улицы становились громче. В окрестностях бродили подставные прохожие, которые готовы были и Родину продать, якобы ради Бога, при том, что сам создатель о таком не просил никогда.

Осаму казалось, что стоит лечь, и голоса явятся, чтобы покарать богохульных отступников. Доски сдержат на короткое время, но инквизиция может пробраться всюду, от них нет спасения. Вся надежда была на чернокнижные символы, но и они смогут дать лишь мимолетную отсрочку и станут началом конца.

Была ещё одна причина, по которой Дазай не хотел спать — Фёдор, как ни странно. Потребность защищать этого бледного одержимого перемешалась с необъяснимым страхом, от которого Осаму вздрагивал каждый раз, когда встречался взглядом с Фёдором. Возможно корень дискомфорта крылся в действиях Достоевского — несмотря на диагноз он был максимально холодным и спокойным, очень отстраненным. Он не боялся лекарей, не боялся перспектив оказаться в роли эксперимента, и Дазай долгое время не мог понять, почему. Пока в один день не увидел, насколько страшной может быть одержимость.

* * *

Их выследили в подвале старой часовни на окраине города. Тогда Дазаю казалось, что это спокойное и безопасное место, чтобы поговорить с настоящими духовными людьми и попросить совета. Фёдор никогда не отличался хорошим здоровьем, лекарства требовались постоянно, чтобы к приступам не добавились малокровие и чума.

Как глупо было ожидать, что все может пройти спокойно. Дазай почувствовал неладное уже в тот момент, когда помощник целителя начал коситься на Достоевского. Интуиция буквально орала, что нужно уходить, но, как потом понял Осаму, шансов покинуть часовню просто не было.

— Вот мы снова и встретились, бес, — в помещение буквально ворвался человек невысокого роста в доминиканской рясе. — Хватит бегать, предстань перед церемонией аутодафе. Господь милосерден, он решит, что с тобой делать.

— Хрен тебе, рыжий сын шлюхи! Фёдор, уходи! — крикнул Дазай, закрывая проход к Достоевскому. Осаму был готов вмешаться в любой момент, но судьба распорядилась иначе.

Когда описывают одержимость, то показывают в ярких красках момент, когда человек теряет собственное Я и отдаёт место нечистым силам. Стоны, крики, слабые попытки сопротивления нагоняют жути, но, к сожалению, являются выдумкой.

Дазай ценил смерть во всех её проявлениях. Глупо думать о красивых вариантах кончины, когда в любой момент можно умереть во имя Бога, в которого Осаму даже не верил, но подобные мысли давали надежду на лучшую жизнь хотя бы после смерти, где не останется религии, где можно будет целый день есть крабов и играть с Фёдором в шахматы. Но последующая картина смерти заставила даже циничный разум Дазая дать осечку.

Приступ начался внезапно. Криков не было. У Фёдора просто замер взгляд. Зрачки мгновенно расширились, поглотив радужку, остались только два провала в бездну, в которой не было ни капли человечности.

Инквизитор обрадовался, когда Достоевский поднялся со стула и подошёл почти вплотную. Фёдор весил от силы шестьдесят килограммов, но руку мужчине смог вывихнуть одним движением, обнажая осколки лучевой кости.

— Да не стойте вы, схватите его! — сквозь боль прорычал инквизитор.

Остаток группы набросился на Фёдора уже с копьями, однако Достоевский не показал ни капли страха. Он двигался грациозно, словно танцевал, издеваясь над посланниками бога, и вскоре смог добыть интересную штучку — долото, которым добродетели мечтали вырезать мозг Фёдора и изучить его.

Дазай заворожённо, не в силах пошевелиться, смотрел, как стальное жало долота с мягким звуком пробивало тонкую кость глазницы, уходя глубоко в мозг инквизиторов. Мужчины судорожно бились, орали от боли и также резко замолкали, пачкая костюм Фёдора густой, вишнёвой кровью, но Достоевский лишь мягко, ободряюще улыбался им в ответ. На его губах застыла вечная, леденящая душу полуулыбка византийского святого, принимающего великую жертву.

«Это безумие... Надо остановить его, пока не поздно...» — думал Дазай, но ничего не предпринимал.

«Они слишком долго мешали нам, — ответил ему другой голос, очень сильно напоминающий тембр Достоевского. — Они хотели быть рукой Бога, но умерли в муках. Видимо, их жертва не так уж и была нужна, иначе они остались бы в живых».

«Наверное, это так...»

Когда комната превратилась в декорации для трагичной иконы, Фёдор опустился на колени в лужу крови. Дазай подумал, что приступ наконец прошёл, но Достоевский погрузил пальцы в кровь и слизал её, оценивая вкус.

— Фёдор?..

Ответа не было. Достоевский шептал какие-то слова, но Дазай не мог их расслышать. Напившись кровью, Фёдор начал выводить жидкостью столбики цифр. В какой-то момент он замер и медленно повернул шею к Дазаю. В его больших тёмных глазах отражалось дрожащее пламя единственной свечи.

— Осаму, — ласково, обыденно позвал Фёдор, протягивая к нему испачканную ладонь. Пальцы его мелко, дробно дрожали в такт каплям, падающим со свода. — Помоги мне. Одно число не сходится. Посчитай, сколько весит ложь, когда она отделяется от языка?

Тогда Дазай и принял решение. Он должен забрать этого Бога, спрятать его в глубине мира, где никто не сможет забрать Фёдора, потому что боялся, что если Достоевский выйдет к людям, он перепишет всё человечество. И что самое страшное — Дазай безумно хотел ему в этом помочь.

* * *

— Ты меня боишься? — голос Фёдора вывел Дазая из раздумий.

— Нет, — коротко ответил Осаму, подыскивая фигурки. Старый пузырёк морфия стал королём, а осколки бокала — пешками. Если собрать угольки, то найдутся пешки и для другой — тёмной — стороны.

— А стоило бы. Ты же никогда не спрашивал, кто я.

— Ну, одержимый бесами ненормальный псих, которого я покрываю в проклятом замке? — Дазай усмехнулся, однако задумался. Память его никогда не подводила, Осаму помнил свое детство, временную веру в церковь и Бога, помнил своего наставника, который позже стал лидером инквизиции, помнил даже друзей из церковной школы, но он совершенно не понимал, откуда в жизни взялся Фёдор. Он словно пришёл из ниоткуда и так прочно закоренился в жизни, что Осаму уже не представляет реальность без него.

«Странно, я ведь даже не знаю, сколько ему лет...» — вдруг осознал Дазай и слегка покосился в сторону Фёдора, но тот продолжил сидеть в тени и рисовать образы, лишь на краткий миг поднимая взгляд на Дазая.

— Ты резко понял, что ничего обо мне не знаешь, так ведь? — спросил Фёдор, улыбнувшись.

— Мне это неважно, сыграем? — Дазай пододвинул доску ближе к собеседнику, но мысли были заняты совсем не игрой.

«Сколько сейчас времени? Какой вообще сегодня день? А как давно мы тут сидим вообще? Почему время ощущается так странно? Бессонница меня просто убивает, я хочу спать! Спать. Спать. Спать. Мне нужен чай. Я ведь делал Фёдору чай. Он его не выпил, но он ещё дымится. Прошло так мало времени или кипяток слишком сильный? Здесь все окружено врагами, они нам готовят котёл, они хотят нас убить. Спать! Спатьспатьспатьспать! Дайте поспать!..»

— Дазай, ты играешь сам с собой. Твоя левая рука объявила шах правой. О чем ты так задумался, что решил победить себя же?

— Да так, не о чем... — Дазай вздохнул, расставляя фигуры обратно. — Ты будешь пить свой чай? А то остынет...

Фёдор демонстративно сделал глоток из чашки, даже не поморщившись от кипятка, но не отстал:

— И все же, о чем ты думаешь?

— Я действительно ничего о тебе не помню. Скорее всего, это от бессонницы, это пройдёт. Я просто не хочу, чтобы ты уходил. Можешь бредить, можешь попытаться меня убить, но не уходи. Ты дефектный, ты странный, тебя все хотят уничтожить, но ты мой. Я не хочу, чтобы это менялось. В тебе я нашёл смысл жизни... — Дазай запнулся и опустил взгляд на свои руки. Пальцы сжимали осколки, в которых отражались глаза самого Осаму — красные, воспаленные, уставшие. На секунду они словно сменили цвет на чёрный.

— Это интересно. Значит, тебя теперь бес попутал, да, Осаму?

— Приручать бесов, кстати — мое давнее увлечение, — гордо ответил Дазай, поднимая указательный палец с важным видом. — С людьми слишком скучно общаться, а инквизиторы — зануды, поэтому хотят, чтобы все были чистыми, безгрешными и ужасно нудными. Сослались на библейскую легенду реальности и бурчат о ней целыми днями. Согласен?

— Реальность — это удел дураков, Дазай. Дураки решили, что небо синее, а трава зелёная, и по-другому быть не может, но это только потому что их жалкий мозг не способен увидеть другую реальность. В ней небо может быть абсолютно любым, а демоны, которых они так ненавидят и боятся, просто повсюду. Они рядом, когда нужно узнать ответ на вопрос, они могут сами читать тебе книги, они даже могут быть твоим другом, а ты будешь только рад, потому что в реальности никаких друзей у тебя нет и быть не может, ведь ты псих. Инквизиция никогда не поймёт мой внутренний мир.

— А какой он?

Игра в шахматы уже перестала быть важной. Дазай чувствовал, как успокаивается, слушая голос Фёдора. При этом сердце колотилось как бешеное, ведь разум понимал, что речи этого демона ужасны — потому что они затрагивают правду. В жизни Осаму все хорошо, у него были друзья, а сейчас есть Фёдор, но у многих людей нет даже поддержки, если они хоть сколько-нибудь отличаются от нормы.

— Так какой он? — повторил Дазай. — Поделись, я не хочу видеть серый плоский мир.

— Текстуры, — ответил Фёдор после продолжительного молчания. — Пространство не монолитно, оно соткано из разных материалов. И в щелях сидят они — тени. Ты не видишь их, но постоянно ощущаешь, они анализируют каждое мгновение и выдают его в числах. Числа могут быть хорошими, а могут и плохими, там много шестерок, но они легко маскируются под девятки, а если отрубить головы, то под тройку. Все зависит от того, какая у тебя цель. Кстати, одно из чисел сейчас сидит на гобелене. 19 смотрит на твоё плечо, оно спрашивает, почему ты скрываешь от Бога свою гниль? Так почему, Дазай?

По спине Дазая пробежали муражки. Это точно бред, тени не могут выдавать числа, а сам Дазай вообще до пяти считал с ошибками. Это не может быть правдой, это просто проекция чувства вины в обличие понятных образов, на это даже не стоит обращать внимания...

... Дазай медленно повернул голову к гобелену. Изображенная голова ангела резко показалась извращенной и отвратительной. На щечках, глазах и даже в волосах скопились десятки глаз, которые смотрели точно на Осаму.

«Они действительно там», — пронеслось в голове извращенно жизнерадостной мыслью.

— Они там, Федя! — крикнул Дазай вслух. — Они реальны, они шевелятся. Они мешают тебе, да? Ты поэтому не можешь нормально жить, они сводят тебя с ума, да?

— Они требуют очищения, Осаму. Они говорят, что этот мир — ошибка, и её нужно исправить. Но они слишком громкие. Иногда мне кажется, что моя голова — это колокольня, в которую бьют без остановки. И колокол треснул.

Дазай резко повернулся обратно к Фёдору. На его лице отразилась пугающая, фанатичная решимость. Он протянул руку через шахматную доску, едва не опрокинув фигурки.

— Я заставлю их замолчать, — прошептал Дазай. — Если они мучают тебя, я изгоню их. Из твоей головы, из этого замка, из этой реальности. Ты останешься здесь, со мной. И в твоей голове будет тихо. Даже если мне придется вырезать этих тварей из тебя вместе с твоими воспоминаниями.

— Что именно ты хочешь сделать? — меланхолично спросил Фёдор. — Я не хочу, чтобы меня лишили слуха. Не то, что бы мне не все равно, но это больно, а я не хочу боли. От неё голоса кричат громче...

Честно сказать, Дазай и сам не знал, что делать. Мысли возвращались к тем знаниям, которые он успел получить ещё подростком. Старые книги, коих уже давно нет, говорили про ритуалы на крови как о лучшем средстве от всего. Они могли наложить порчу, привести в жизнь удачу и защитить родных. Но вспомнить хотя бы строчку про сами ритуалы Осаму не мог.

«Дурацкая бессонница, ненавижу просто!»

— К тому же... — тихо продолжил Фёдор. — Как изгнать то, что стало плотью? Какая самонадеянность для того, кто сам наполовину состоит из пустоты. Ты не можешь уничтожить моих бесов, Осаму, потому что у тебя нет ничего взамен. Наш разум — это сосуд. Если я изгоню их, чем ты заполнишь образовавшуюся чёрную дыру? Своей скукой? Своим вечным желанием умереть?

— Я заполню её собой, — ледяным, непреклонным тоном отрезал Дазай. В эту секунду он был абсолютно, фанатично уверен в своей миссии. Безумие Фёдора больше не пугало его — оно стало его единственной религией. — Я заберу твоих тварей себе. Кровь за кровь. Безумие за безумие.

Достоевский долго смотрел на него. Угольные зрачки словно впитывали в себя остатки света в комнате. Наконец, он медленно, с явной неохотой и брезгливостью протянул свою бледную, покрытую синеватыми венами ладонь через шахматную доску.

— Кровавое причастие Искариота... — прошептал Фёдор. — Что ж. Если ты так жаждешь разделить моё проклятие, Осаму, я не стану держать двери. Режь. Но помни: бесы не умирают. Они просто меняют хозяина.

Дазай не колебался ни секунды. С маниакальным, извращённым восторгом он перехватил ржавый нож. Ему казалось, что он должен сделать надрез на бледном запястье Фёдора, чтобы выпустить тёмную, заражённую психозом кровь и смешать её со своей.

— Ты ещё можешь остановиться, просто подумай...

— Нет, думать поздно! Я хочу жить, а не выживать! Хочу жить с тобой!

Осаму резал глубоко, с упоением, вскрывая эпидермис и добираясь до самого синовиального слоя, где, как говорил Фёдор, гнездились его самые крикливые сущности. Странно, но Дазай почти не чувствовал боли. Он видел, как тёмная, густая вишнёвая кровь толчками хлынула на перламутровую шахматную доску, заливая импровизированного короля. Фёдор сидел и брезгливо смотрел на кровь, однако покорно не убирал руку.

— Смотри, Федя... они уходят, — задыхаясь от экзистенциального экстаза, шептал Дазай. — Тени на стенах... они больше не двигаются. Числа на гобелене... они стираются. В твоей голове наконец-то тихо.

Фёдор в медленно бледнел, словно растворяясь в удушливом дыму угасающих свечей. Его леденящая полуулыбка стала едва заметной, призрачной.

— Да, Осаму, — донёсся едва слышный, затухающий шёпот. — В моей голове теперь абсолютно тихо. Потому что меня там больше нет. Я перешёл по мосту, который ты так заботливо для меня построил. Теперь я буду жить только в одной реальности, не волнуйся.

Дазай почувствовал, как колоссальная, свинцовая тяжесть, копившаяся внутри него целые месяцы, вдруг отпустила тело. Длительная бессонница, которая мучила его, тоже отступила. Бесы были изгнаны. В комнате воцарилась тишина.

— Спать. Спатьспатьспатьспатьспать, спать...

Дазай выронил окровавленный нож, который внезапно стал очень тяжёлым, как и собственные веки. Глаза открыть уже не было сил, холодный пол стал мягче любой перины, в голове мариновалось чистое удовлетворение. Они справились, теперь можно отдохнуть.

* * *

Сон. Спасительная пустота, в которую можно сбежать, когда в реальности не осталось причин существовать. Усталость в кои-то веки победила и позволила уставшему телу провалиться во тьму и восстановить силы. Вот только тело ошиблось адресом.

«Тьма. Почему мы оказываемся во тьме даже во сне? Человек же дневное животное, он должен стремиться к свету, а выходит, что наоборот? Я вообще сплю или нет? А где хоть что-то?»

С такими мыслями Дазай пробирался сквозь тьму наощупь, при этом понимая, что идти по сути и некуда. Не доносилось ни единого звука, даже капля света не могла пробиться сквозь плотный слой тьмы. Дазай шёл так очень долго, по ощущениям несколько часов, пока наконец не увидел силуэт, напоминающий человека на кровати.

— Федя? — позвал Дазай. — Федя, это ты? Почему так темно?.. Федя?

— Смотри, — Достоевский медленно повернул голову. Его высокая бледная фигура казалась совсем гротескной — конечности совсем похудели и казались изломанными, глаза выражали истинное безумие, а само тело больше напоминало куклу, чем живого человека. В руках Фёдор держал цыганскую иглу с чёрной толстой нитью.

— На что смотреть?.. — испуганно прошептал Дазай.

Фёдор не ответил. Быстрым движением он продел нить в иглу и приставил её к уху. Стежок за стежком иголка протыкала кожу, крепко пришивая уши к хрящам. Сквозь проколы сыпался речной песок.

— Что ты делаешь, Федя?.. — Дазай хотел закричать, но его голос застрял в горле, превратившись в липкий ком. Он попытался перехватить костлявые руки Достоевского, но пальцы лишь беспомощно прорезали холодный воздух, не находя осязаемой плоти. — Перестань. Я ведь изгнал их. На паркете... там была кровь, всё кончено, они ушли!

Фёдор медленно повернул к нему голову. Его глаза, окончательно лишившиеся белков, блестели как два осколка в лунном свете.

— Ты вымел дом, Осаму, и украсил его, — прошептал Фёдор. Его губы не шевелились; вкрадчивый, бархатный шёпот гремел отовсюду, вибрируя прямо за лобной костью Дазая. — Ты выгнал бесов. Но кто жил в этом доме до них? Ты оставил его пустым. Но проступает сквозняк, Осаму. Ты хотел меня убить шумом ветра, Осаму? Ты забыл зашить входы, теперь я делаю это за тебя. Получается хорошо, не так ли?

* * *

Дазая выбросило в реальность с такой силой, что в глазах на мгновение вспыхнули разноцветные круги.

В замке стояла мёртвая, звенящая тишина. Шторм за окнами утих, и сквозь закопчённые стёкла пробивался бледный рассвет. Солнечные лучи резали воспалённые глаза Дазая, обнажая каждую пылинку, кружащуюся в стоялом воздухе зале.

Осаму огляделся. Он по-прежнему лежал лицом на полу, но Фёдора напротив не было.

— Федя?.. — позвал Дазай, и его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым.

Ответа не последовало. Только эхо глухо ударилось о высокие своды залы. Дазай поднял голову от стола и замер. Вся шахматная доска, паркет и близстоящая мебель были залиты подсохшей, потемневшей вишнёвой кровью. Но взгляд Дазая упал на собственные руки — левое запястье и предплечье были изуродованы. Серые бинты были содраны, под ними зияли глубокие, рваные, мясницкие разрезы, обнажающие сухожилия. Кожа вокруг ран была разодрана так, словно Дазай пытался содрать её пальцами вместе с мясом. На противоположной же стороне стола, там, где сидел Фёдор, не было ни единой капли крови. Никаких следов чужого присутствия.

Все глубокие, смертоносные порезы были сделаны только на одном теле. На теле Осаму.

Дазай судорожно вскочил, опрокидывая кресло. Его обдал ледяной, трезвый пот. Он бросился к стене, где ещё вчера Фёдор углём выводил свои фрактальные иконы и бесконечные колонки цифр. Стены были исписаны. Тысячи раз, наслаиваясь друг на друга, там были выведены латинские фразы и безупречные геометрические узоры.

Под ногтями Дазая, забившись в свежие раны на пальцах, чернела жирная, несмываемая угольная пыль.

Это он. Это его рука вбивала уголь в трещины камня. Это его пальцы стирали кожу до крови, пытаясь записать шёпот, который он принимал за пророчества Достоевского.

Сознание помутнело. Задыхаясь от нарастающей паники, Дазай бросился через всю залу к единственному уцелевшему предмету мебели в углу — старому, треснувшему трюмо с разбитым зеркалом.

Он всматривался в свои черты, пытался снова поймать контакт с реальностью. Но внезапно амальгама зеркала пошла мелкой рябью, словно вода, в которую бросили камень. Черты в отражении начали плавиться. Растрёпанные каштановые волосы потемнели и легли ровными, гладкими прядями вдоль бледного лба. Карие глаза подернулись глухой, антрацитовой чернотой, полностью стерев границу зрачка. Из треснувшего стекла на Дазая смотрел Фёдор Достоевский.

— Какое жалкое зрелище, Осаму, — тихо, со вкусом произнесло отражение Фёдора. — Ты действительно поверил, что прячешь меня здесь? Что ты — мой спаситель, мой верный Искариот, охраняющий своего безумного Бога от инквизиции?

— Нет... нет, ты здесь, ты настоящий, мы проводили ритуал... — Дазай ударил кулаком по стеклу, новые трещины побежали по лицу Достоевского, но образ не исчез.

— Меня никогда здесь не было, Осаму, — Фёдор в зеркале слегка наклонил голову, и в его глазах блеснуло искреннее, садистское наслаждение от созерцания чужого краха. — Подумай своим гениальным умом, который ты так усердно топил в лаудануме. Меня никто никогда не видел, ты заперся в этом склепе совершенно один. Ты выдумал меня, Осаму. Выдумал от начала и до конца.

Твой стерильный, неполноценный разум настолько изнывал от тотального, космического одиночества и скуки, что ему потребовался идеальный враг. Тебе нужен был кто-то, способный судить тебя. Кто-то, кто заполнил бы твою вечную внутреннюю пустоту.

Отражение Фёдора подалось чуть ближе, почти касаясь лбом холодного стекла с той стороны.

— Ты придумал мне шизофрению, чтобы иметь повод проявить свою извращённую заботу. Ты перебил тех несчастных врачей в подвале часовни, воображая, что спасаешь меня от лоботомии. Это твои руки по локоть в крови, Осаму. Твои «бесы» — это твоя собственная подавленная, жестокость, которой ты побоялся дать своё имя. Ты болен, Дазай. Индуцированный психоз. Твой разум раскололся, и ты впустил меня в эту трещину. Но теперь партия окончена. Твой замок пуст.

Отражение моргнуло. Черты Фёдора мгновенно рассеялись, из зеркала на Дазая снова смотрело его собственное лицо — бледное, пустое, с мёртвым взглядом человека, который только что узнал, что вся его реальность была лишь эхом в пустой комнате.

Дазай медленно поднялся с колен. Он больше не кричал и не метался. Паника ушла, оставив после себя выжженную, ледяную пустыню.

Вся готическая мистика, весь этот изысканно-декадентский бред испарился. Тени на стенах больше не уплотнялись и не превращались в чудовищ. Рисунки углём на гобеленах оказались лишь хаотичной, уродливой мазнёй сумасшедшего, потерявшей всякий глубокий, философский смысл. Знаки на дверях были просто грязными полосами подсохшей крови. Замок перестал быть сакральным чистилищем, он стал тем, чем был всегда: старым, заброшенным, пыльным зданием с прогнившей крышей, сквозь которую капала дождевая вода.

Разум Дазая очистился. В нём воцарилась абсолютная, звенящая, стерильная тишина. Не осталось ни голосов, ни шёпота, ни математики греха. Фёдор ушёл, но, уходя, он забрал с собой последние осколки человеческой души Осаму. Осталась только оболочка. Неполноценный человек, у которого больше не осталось причин дышать.

Дазай вернулся в главную залу. Его взгляд скользнул по комнате и остановился в углу. Там, в густой тени рыцарских доспехов, по-прежнему лежала толстая, серая пеньковая верёвка. Единственная реальная вещь, нетронутая бредом во всём доме.

* * *

— ...Так, хорошо. С чего начнём? Сначала формируем коренной конец, делаем петлю. Ходовую часть аккуратно пропускаем внутрь... Вот так, отлично. Сколько там оборотов советовал Мори-сан для идеального исхода? Семь? Нет, семь — это как-то несерьёзно, для верности сделаем девять. Математика должна быть симметричной, Фёдор бы точно оценил эту точность... Оп-ля! Затягиваем узел прямо под левой челюстью, ближе к уху. Главное — правильно рассчитать высоту падения, чтобы кадык сломался сразу, без этой пошлой, затяжной асфиксии. Какая послушная, мягкая верёвка... Настоящее шёлковое прикосновение. Интересно, будет ли больно? Нет, вряд ли. В этот раз я точно высплюсь.