Мутация в интернетах
Достаточно долго откладывала этот пост, потому что постоянно приходилось что-то дополнять, переписывать, вычеркивать. Только за последние две недели произошло столько событий, что это не просто кружит голову — это буквально перекручивает восприятие. Или перечеркивает. Или перетягивает. В общем, дышать, как ни странно, становится все тяжелее, несмотря на кажущуюся открытость и ускорение мира.
На самом деле обходить ограничения и блокировки для меня не ново. Будучи подростком, жадно поглощающим информацию на форумах, проходящим бесконечные тесты, объединяющимся в сообщества по интересам и спорящим (иногда до агрессии) в комментариях, я застала тот самый Интернет моего взросления — хаотичный, живой, местами токсичный, но по-настоящему исследовательский. Именно там я узнала, что такое крипипаста, что информации нельзя доверять без критики, и что такое буллинг в цифровой среде.
И именно тогда, якобы «в целях защиты», я столкнулась с первыми ограничениями — черными списками на роутере (мне не ставили детский режим, но он тогда и не был распространен). Да, мне запрещали сидеть во ВК и на моем любимом BeOn. Но обход нашелся почти случайно: через ссылки на изображения (которые кидали друзья), ведущие обратно в сами сайты. Через них я спокойно попадала в ленты, сообщения, группы. Тогда во мне укрепился дух того. что обходной путь всегда можно продумать, создать, и черные списки не помеха. Они перестали быть барьером — они стали задачей. Отчасти из-за этого я заинтересовалась в свое время программированием и тем, как устроены разные архитектуры.
А вот бурный рост социальных сетей и блогинга, напротив, не так сильно меня захватил, как поиск прикладной информации — полезной и не очень. Я научилась «гуглить» (опять же, спасибо за это программированию), заводила знакомства в иностранных форумах, училась варить рис по видео на ютуб (а это очень важно для меня). Все это стало частью моей повседневности, культуры, когнитивного становления. Потому что это и есть практическое проявление глобализации — не как абстрактного процесса, а как набора повседневных практик.
Резкий технологический скачок, ускоренный обмен знаниями, постоянная необходимость адаптации — все это формировало ощущение нестабильности. Уже тогда было трудно строить долгосрочные планы: мир менялся быстрее, чем мы успевали его осмыслить (и не только «в сети», а скорее «в сетях»). Но если тогда это было связано с прогрессом, то сейчас — с ощущением регресса и фрагментации. В терминах исследований науки и технологий (STS) это можно описать как переход от открытых социотехнических сетей к их «замыканию» — процесс, при котором инфраструктуры становятся менее прозрачными, более контролируемыми и политически нагруженными.
Если еще в декабре я размышляла об искусственном интеллекте как инструменте, то сейчас мне хочется сделать два шага назад и переосмыслить сам Интернет как феномен или же как он есть. Мне это дается непросто — я не занималась системно его исследованием, но в этом контексте логично обратиться к работам Мануэля Кастельса о сетевом обществе, к Лоуренсу Лессигу с его тезисом «code is law», а также к Бруно Латуру, который в рамках ANT предлагает рассматривать технологии не как нейтральные инструменты, а как активных участников социальных процессов. Это больше базовые работы, которые слышу регулярно, но может найду еще чего посмотреть (или кидайте в комментах).
При написании поста я долго думала о том, как получилось, что мы начали «контролировать Интернет», хотя изначально он задумывался как децентрализованная и устойчивая сеть. Но, возможно, вопрос стоит иначе: не мы начали его контролировать, а он стал настолько встроенным в повседневную жизнь, что контроль стал неизбежным. Как в послевоенной Америке телевизор стал инструментом распространения идеологии «семейных ценностей», так и сегодня цифровые платформы становятся каналами нормализации определенных моделей поведения и мышления.
И здесь уместно вспомнить Мишеля Фуко: его концепцию дисциплинарной власти и паноптикона можно перенести в цифровую среду. Интернет больше не просто пространство свободы — это пространство наблюдения, саморегуляции и алгоритмического управления. Самое смешное и очевидное, что мы не только под наблюдением — мы уже сами стали агентами этого наблюдения, участвуя в воспроизводстве норм через лайки, репосты, рекомендации. Метрики просто существуют, а мы добровольно идем на соглашение от гугла/твиттера/тикитоков.
При этом возможности «избежать» этого воздействия становится все меньше. Если мое поколение еще формировалось в переходной среде и обладает определенной гибкостью, то сильно старшие поколения могут не успевать адаптироваться, а сильно младшие — даже не осознавать, что существует альтернатива. Это создает асимметрию в способности критически воспринимать цифровую реальность.
Сегодня глобальный Интернет все еще существует — как инфраструктура, как идея, как практика. Но насколько он жизнеспособен в текущем виде — вопрос открытый (не только для нашей необъятной, но и по всему миру). И это вызывает у меня тревогу, потому что последствия его фрагментации могут быть масштабными: от ограничения доступа к знаниям до усиления информационных пузырей и цифрового неравенства (Свой – бесплатно. Глобальный – за деньгу; вход по паспортам; создание пузыря в пузыре; и других примеров, которых за последние 2 года стало слишком много).
Если попытаться мыслить технооптимистично, то ограничения и блокировки можно рассматривать не только как утрату, но и как триггер для изобретения альтернатив. История Интернета уже не раз показывала, что любое «закрытие» порождает ответ: появляются VPN, зеркала, децентрализованные платформы, mesh-сети, локальные сообщества, которые заново собирают инфраструктуру из доступных элементов, изменение dns, переход на новые протоколы. В логике STS это напоминает постоянную «пересборку» социотехнических сетей — когда акторы (пользователи, разработчики, государства, протоколы) вступают в новые конфигурации, перераспределяя контроль и доступ. Именно таким образом (отвечая на возможно образовавшийся вопрос выше «а как так получилось?», Интернет с социальным взаимодействием плотно засел в нашей повседневной жизни).
Но здесь важно не впасть в наивный оптимизм (который мне присущ). Альтернативы не существуют в вакууме (особенно когда речь о белых списках и устранениях VPN): они также подвержены захвату, коммерциализации и политическому давлению. Децентрализация часто оказывается лишь временной фазой перед новой централизацией. Более того, сами инструменты обхода постепенно становятся частью той же системы контроля, которую они должны были подрывать. Это создает парадокс: чем изощреннее способы сопротивления, тем сложнее и многослойнее становится сама структура ограничения.
Поэтому речь, скорее, не о «спасении» Интернета, а о его непрерывной мутации. Мы наблюдаем не конец, а серию трансформаций, в которых утрачивается идея единого, универсального пространства и возникает множество частично пересекающихся, частично изолированных «интернетов». И в этом смысле технооптимизм должен быть осторожным: он может вдохновлять на создание новых форм, но не гарантирует их устойчивости или свободы (что мы и наблюдаем в попытках Дурова сохранить Телеграмм или разработки запретов).
Интернет, каким мы его знали, действительно может «умереть» — как миф о свободной и нейтральной среде. Но, следуя интонации Ницше, смерть здесь не финал, а условие для переоценки и становления нового. Вопрос лишь в том, окажемся ли мы способными не просто унаследовать обломки старой сети, а создать новые смыслы и формы взаимодействия, не утратив полностью себя. Потому что если «Бог умер», то ответственность за то, что придет ему на смену, лежит уже не на технологии — а на нас. Ананас тоже уходит. Как-то так.