Mustafa and Yasmin

Жара плавила воздух, делала его тяжёлым, почти осязаемым; песок, принесённый ветром, тонкой позолотой лежал на перилах балкона и хрустел под босыми ступнями, когда Ясмин переступила с ноги на ногу. Солнце стояло так высоко, что тени съёжились, прижались к стенам, и только здесь, в глубине их дома, под сводчатым потолком, ещё хранилась прохлада. Ясмин поправила платок, влажными от испарины пальцами коснувшись виска, и улыбнулась той самой улыбкой, тихой, полной глубинного, спокойного счастья, которую Мустафа любил больше всего на свете. Она смотрела, как он, её муж, склоняется над столом: светлые волосы, всегда непослушные, сейчас прилипли к высокому лбу, голубые глаза сощурились в предвкушении, а на губах играла лёгкая, почти мальчишеская ухмылка. Арбуз, тёмно-зелёный, с полосками, словно нарисованными углём, лежал в глиняной миске; вода в ней ещё хранила холод колодца, и от поверхности поднимался едва заметный пароќ. Мустафа взял нож, и лезвие с хрустом вошло в корку, разломило её, обнажило алую, зернистую, истекающую соком плоть. Запах ударил в ноздри — свежий, как утренний сад, сладкий, как обещание.

— Держи, моя госпожа, — его голос прозвучал низко, почти урчаще, и он протянул ей дольку, самую сердцевинную, самую холодную, — этот кусок ждал только тебя.

Ясмин приняла угощение, и её тонкие пальцы сразу стали липкими, а прохладный сок побежал по запястью, сорвался каплей, упал на грудь, туда, где край платья расходился, открывая смуглую кожу. Капля покатилась вниз, оставляя влажный, щекотный след, и замерла в ложбинке. Ясмин тихо, едва слышно вздохнула, и этот вздох был подобен дуновению ветерка, который раздувает тлеющие угли. Мустафа проследил за каплей взглядом; его зрачки расширились, затопили голубизну, и он отложил арбуз не глядя, позволив сочной мякоти шлёпнуться на каменный пол.

— Позволь мне, — прошептал он, и это было не просьбой, а самой нежной, самой ласковой констатацией факта, от которой у Ясмин ослабели колени.

Он шагнул к ней, сократил расстояние до вздоха, и наклонился. Его горячее дыхание коснулось её кожи прежде, чем губы; он медленно, почти благоговейно провёл языком по влажной дорожке, слизывая сладкий сок, смешанный с её собственной солью. Язык был горячим, шершавым, и каждое его прикосновение отдавалось электрическим импульсом где-то глубоко внизу живота. Он пил эту каплю, как пьют драгоценное вино, не торопясь, смакуя, и Ясмин чувствовала, как его пальцы сжимаются на её талии, притягивая ближе.

— Какая же ты сладкая… — выдохнул он ей в кожу, и звук его голоса вибрировал, проникая под рёбра, прямо к сердцу. — Слаще всех арбузов мира.

Он целовал ложбинку, куда упала капля, потом поднялся выше к шее, туда, где бешено, как пойманная птица, бился пульс; он целовал трепетно, едва касаясь, лишь кончиком языка очерчивая эту живую точку. Его ладонь легла на её затылок, пальцы запутались в выбившихся из-под платка прядях, массируя, успокаивая, и вместе с тем удерживая в сладком плену. Ясмин выгнулась, прижалась к нему всем телом, ощущая, как сильно, как горячо он хочет её, и от этого хотелось плакать от счастья.

А потом он начал опускаться. Медленно, не прерывая поцелуев; его губы скользили по ткани платья, по ключице, по груди, и каждый поцелуй был тихим «люблю». Он опустился на колени перед ней, словно перед святыней, и платок её сбился, открыв тёмные, влажные от пота и желания волосы. Мустафа поднял на неё глаза, два голубых озера, полных такого обожания, что дышать стало почти невозможно.

— Доверься мне, моя душа, — прошептал он, и его пальцы скользнули по её бёдрам, собирая лёгкую ткань в складки, открывая смуглую кожу. — Просто стой и чувствуй. Я хочу, чтобы ты отдыхала. Хочу дать тебе покой.

Он наклонился и, оставив влажный поцелуй чуть ниже пупка, зубами потянул край тонкого, почти невесомого белья. Ткань поддалась, скользнула вниз, и его дыхание коснулось самых сокровенных складок, горячее, трепетное. Ясмин всхлипнула, вцепилась пальцами в его плечи, но он лишь крепче обнял её бёдра, удерживая, баюкая.

И тогда его язык начал свою молитву. Первое прикосновение было почти невесомым словно лепесток коснулся воды; он провёл им по всей длине, очень медленно, исследуя, узнавая, смакуя её вкус, и Ясмин показалось, что она растворяется в этом зное. Затем язык стал настойчивее, он рисовал круги, широкие, влажные, возвращался к самой чувствительной точке, обводил её, посасывал, и тут же сменял давление на нежное, как дуновение, касание. Он ласкал её так, как ласкают драгоценный музыкальный инструмент, извлекая тихие, прерывистые стоны, её музыку.

— Ты как мёд, — шептал он в перерывах между поцелуями, и его слова вибрировали, заставляя её дрожать, — горячий мёд. Я никогда не напьюсь тобой, никогда.

Его пальцы тем временем гладили внутреннюю сторону её бёдер, то сжимая, то отпуская, поднимаясь выше, раздвигая нежные складки, чтобы язык мог проникнуть глубже. И когда он проник, Ясмин вскрикнула тихо, сдавленно, и этот крик был самой чистой молитвой. Мустафа пил её, упивался её влагой, каждой каплей, каждой судорогой, и чувствовал, как её колени подгибаются, как она льнёт к нему, ища опоры и находя её только в нём. Он обнял её ягодицы, прижал к себе крепче, зарылся лицом в её жар, и его язык стал ещё нежнее, ещё более чутким: он улавливал малейшую реакцию, то ускоряя ритм, то почти замирая, чтобы продлить её удовольствие.

— Мустафа… — простонала она, и её пальцы зарылись в его волосы, спутали их, потянули, но он лишь застонал в ответ, и эта вибрация прошла сквозь неё, как волна, заставляя выгнуться дугой.

Он целовал её долго, самозабвенно, то широкими, плоскими мазками языка, как лакает воду путник у источника, то концентрируясь на крошечном бугорке нервов, посасывая его, играя с ним, пока её стоны не стали непрерывными, пока она не начала шептать его имя снова и снова, как заклинание. И когда она достигла пика, содрогнувшись в его руках, когда мир на мгновение вспыхнул белым, он не остановился, он продлевал её экстаз, нежно слизывая каждую каплю, пока последняя судорога не стихла, и Ясмин обессиленно не повисла на его плечах.

Тогда он поднялся, такой же неторопливый, бережный, и прижал её к своей груди, обнимая, пряча от всего мира. Его губы скользнули по её виску, по мокрой щеке, и он прошептал:

— Отдохни теперь, любимая. Я держу тебя. Всегда буду держать.