Мультифоры Эпштейна

Для человека, который хотя бы год изучал социологию или социальную философию, вывод очевиден: они плохи для конспирологии и хороши для социальной теории.

Конспирология всегда хочет одного и того же сюжета: где-то есть единый тайный штаб, «секта», центр управления, который дергает мир за ниточки. Но реальная социальная жизнь устроена скучнее и надежнее. И «файлы» подтверждают не миф о «всемирной тайной организации», а банальную вещь: богатство — это режим ослабления ограничений. Или, как говорил Честертон, «власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно». Деньги и статус работают как растворитель запретов: то, что для большинства является границей, для привилегированных часто оказывается «неудобной формальностью», которую можно обойти через связи, юристов, репутационные фильтры и институциональное снисхождение.

Самое обидное (и самое показательное) в том, что новость тут не в том, что «богатые совершают сексуальные преступления». Тоже мне открытие. История элит от ренессансных дворов до современных корпоративных и политических салонов переполнена сюжетами, где власть и тело оказываются примерно в одной. Новость в другом: в том, насколько это похоже на инфраструктуру, а не на «извращение отдельных злодеев». Там, где конспиролог ожидает «ритуал», мы видим логистику: посредники, вербовка, молчание, перемещения, социальные круги, которые умеют делать неприятное незаметным, а опасное — «несвоевременным для обсуждения». Даже не надо большого заговора: достаточно маленькой повседневной дисциплины, не задавать лишних вопросов и не портить людям жизнь подозрениями.

Старик Фуко, как обычно, был прав: власть — не предмет роскоши, который кто-то хранит в сейфе, а отношение, распределенное по множеству узлов. И когда такие узлы складываются в устойчивую конфигурацию практик, институтов и дискурсов, получается то, что Фуко называл диспозитивом, механизмом, который воспроизводит результат уже без единой направляющей силы. Этому оркестру уже не нужен дирижер, все все понимают. Результат здесь предельно простой и отвратительный: чужая уязвимость превращается в ресурс.

А если вспомнить Бурдье, этот кейс вообще читается как учебный пример конверсии капиталов. Экономический капитал превращается в социальный — сеть контактов и доступов, социальный капитал оборачивается символическим — «приличностью», «респектабельностью», правом быть приглашенным и не быть заподозренным. И дальше этот символический капитал начинает работать как право переписывать нормы: что считается скандалом, а что «не стоит раздувать», чьим словам верят, а чьи слова удобно считать ненадежными. И это не какие-то отдельные «плохие богатые», это ведь реально то, что Бурдье назвал бы габитусом, способом формирования повседневности конкретных людей и их привычек социальной средой.

И вот на этом фоне особенно смешно (и грустно) смотреть на ожидания публики: «ну где же там каннибализм, где сатанизм, где адская секта?» Как будто сексуальная эксплуатация несовершеннолетних, траффикинг и проституция недостаточны, чтобы испытать моральный шок. Но именно это и есть симптом: мы как будто разучились возмущаться реальностью без жанровых спецэффектов. Конспирология продает не объяснение, а драматургию, ей нужно «абсолютное зло», оформленное максимально кинематографично.

Своим студентам на занятиях по конспирологии я всегда рекомендую посмотреть фильм «Spotlight», он о том, как журналисты газеты Бостон Глоуб вскрыли системное укрывание фактов педофилии среди католических священников. Что там было важно? Редактор, которого блестяще сыграл Лев Шрайбер, наставлял своих журналистов: один факт растления – это еще не история, 50 – это не история. Систематическое заметания грязи под ковер – вот это была история. Фильм жутко показывает, что чтобы творилось зло, не нужен какой-нибудь Скелетор на мрачном троне, который хохочет и замыляет злодейство.

В фильме ведь тоже не было демонического центра управления. Было вполне земное институциональное устройство сокрытия: защищать репутацию, минимизировать ущерб, переводить проблему на другой уровень, растягивать время. И именно эта нормальность, эта административная рациональность, оказалась страшнее любого мифа. Кейс Эпштейна из той же породы, когда зло не обязательно мистично. Оно может быть сетевым, процедурным и спокойным. Банальным, как говорила Ханна Арендт. Она-то как раз первой и показала вот эту систему распределения процедур, которая творит абсолютное зло.

Это, наверное, и раздражает любителей «больших разоблачений»: самая страшная часть — не тайна, а нормальность. Эксплуатация как инфраструктура, а не как ритуал тайного общества. И если нам нужно достраивать к этому еще и «сатанизм», чтобы наконец почувствовать, что перед нами моральная катастрофа этого вот позднего капитализма, то мы, кажется, действительно перепутали мораль с плохим сериалом.

Такие дела.

P.S. Есть только один неприятный эпистемологический хвост. Те, кто всерьез верит в конспирологические теории, почти всегда умеют переживать факты без потерь: все, что укладывается в их схему, они берут как подтверждение, а все, что противоречит, объясняют как часть сокрытия («почистили», «не дали главное», «подставили», «замяли»). В фуколдианских терминах это похоже на мини-«режим истины», то есть  набор правил, по которым одни высказывания автоматически становятся доказательством, а другие — автоматически дисквалифицируются. В бурдьевистской оптике это еще и борьба за символический капитал: право быть «тем, кто видит», и раздавать роли «слепых». Поэтому «файлы» действительно плохи для конспирологии как объяснения, но могут быть вполне удобны для конспирологии как жанра: жанр всегда найдет нужные фрагменты и выбросит то, что мешает красивой картине.