Мухоньки

Пашкины ляжки — в коротеньких шортах, ещё (а может быть, насовсем) лысые — как будто обтянутые куриной кожицей — разместили на себе взбухшие и жамкие запястья, врастающие в пиэспи, осовелый взгляд соседа-усача из Канзаса, и муха — то и дело меняет место дислокации, точно телепортируется по площадке для кёрлинга. 

Пашеньке — шестнадцать лет, у него уши-лопушки, хронический флюс и сплюснутый нос — ловец выходящих наружу поднаркозных снов. И он — Паша — впервые возвращается с дачи один и в междугороднем автобусе. Привыкший радостно по-тюленьи вваливаться в отцовский Ниссан и шутить, глотая раскалённый воздух, как рыба с рыбалки, Пашка удручённо посасывает горловину футболки, и вязкая слюна тут же испаряется, словно кипящий кефир.

Приправленный рыбьим жиром жаренный суп — такая вот ароматика. 

В шесть вечера у Паши первая тренировка в легендарной, по словам отца, люберецкой качалке «Уран», где работает дядя Лёлик — всюду, даже лицом, пятипалый, пьющий коньяк и БАДы. 

Когда папа с Лёликом вечеряют за коньячком на кухне, только и разговоров, что про БАДы. Пашенька в это время играет в пиэспи — тихонько, чтоб не огрести, матерясь. Иногда переделывает школьные аппликации — не схлопотать двойку, отчего пальцы-абрикосцы остро пушатся в клею. После этого Паша любит долго сдирать мягкие черепки, а папа — костерить, дескать: «То-то ты не мужик — а в попу вжик, я, блядь, бабке твоей на трудах нож выточил, а вы всё — бумажки-хуяшки свои…»

— Во что играешь? — икнул в усы, мятежно скуксившись, попутчик в красно-белой кепке «Рок-н-Ролл».

— «Крэш бандикут», — жвачно отрапортовал Паша и тоже, в знак уважения, тихонько икнул, из-за чего усы по правую руку стали похожи на герб России. 

Сойдя на остановке «Рынок», Пашенька захотел по-большому. «Красное яблоко, жёлтое яблоко, банка пива...» — повторял про себя Паша, утрамбовывая свои кишки вдоль поеденных гнилью-ржавчиной яблок в лотках. 

Рысцой и вразвалку до дома, как в забеге на выносливость, где красный, словно наизнанку, Пашка, под хохот одноклассников, выручал пятёрку. По другим же физкультурным дисциплинам — неуд, за что отец и сложил сперва турник из чугунных труб, а затем два и два — устал от борьбы с сыновьим жиртрест-комбинатом, решив делегировать воспитание в мужика Лёлику-специалисту.

«Мухи-лимонницы...» — подумал Павлик... Облепив кислотно-лимонный плафон над сортиром, каллифориды — синие мясные мухи — ядовито сканировали испуганного Пашу... Не только с потолка, но и отовсюду: со стен, с газет-устилок и с плаката, где корчит слабительную гримасу Брюс Ли. 

До этого мух давил папа, после чего заслюнявливал скотчем щели-лазейки в канализацию. А из-за того, что мухи постоянно возвращались, у Паши родилась теория: «Домá, — воображал он, — либо восставшие студни-холодцы, либо — магазинные из-под них упаковки, и если в первые можно всосаться даже случайно, поскользнувшись, например, то во вторые — вход только с канцелярским ножом».

Пашеньке показалось, что вот-вот, и маршал Ли отдаст команду «жрать!», и смрадная туча обрушится на него, поэтому «хлоп», «щёлк» наружной щеколдой, — и Паша обмякает плюшевым оползнем под дверью, за которой тут же загудело, как из бетономешалки.

«Банка пива, банка пива...

И крапива, и крапива! — 

бормочет отдышавшийся и пришлёпавший на кухню Павлик, амунируя себя – не вопреки, но для — подобно маслянистым качкам из отцовских боевиков. —

Под конец корпоратива...

А губы у ней, как слива!

Ох, сальмонелла моя, саль-мо-ли-ля!»

Пулемётные липкие ленты перекрещивают пологий грудной склон. 

Из ведёрка с наклейкой «Спартак», где метёлки, пипидастры и вантуз, извлекается ковровая хлопушка — разминаются пальцы на рукоятке.

Лицо Паша защитил медицинским экраном, купленным отцом для ведения пасеки, так и не пошедшей дальше нежилого улья. Впоследствии папа нацеплял этот экранчик, торгуя, в поскарантинный год, свистульками из Гжели — в переходе на «Выхино». 

«Ну, с Богом, с Грогомогом, — выдыхает на себя, со дна желчного пузыря, Павлуша, — С Гоголь-моголем». 

Трупики убиенных бережно разложены по кромке стола. «Тридцать восемь! — щёлкая пивным хлястиком, заключает Пашка, — Братская могила». 

Мух, плюхнувшихся в унитазный затон, он вылавливать не стал, но не из отвращения, а как некоторые индийские племена из телевизионной передачи — сплавляющие мёртвых по речке Ганг. 

Качалку принято было пропустить, а вместо этого — сходить в рыжий рифлёный хач-маг к седому Рашиду, который отпускал без паспорта, искренне желая: «На здоровье!».

«Всё равно, — ощущал, отхлёбывая из банки, Павлик, — мужика я для папы отвоевал, и это будет как будто заместо труб и отжиманий». 

В туалет, где хлеще прежнего зажужжало, больше не хотелось. На месте глаза у Брюса Ли свисал теперь глянцевый лоскут, получившийся в ходе схватки — за что прилетит, но не наотмашь. 

Ещё одна муха соболезно молилась в приторном, над микроволновкой и хлебницей, углу. Паша упивался, мысленно наряжая её в крохотные сафьяновые сапожки и снаряжая малюсеньким свёрточком — ей была отведена особенная роль, гонца — быть посланной по клейкому от выделений полу в мушиное ханство.