Муха навсегда

Олег ГУГУНАВА

— Она нам дома все углы обоссыт! Сами всё будете вытирать, я — не буду! 

Дверь распахнулась, дедушка быстро прошел на кухню и стал шумно чиркать спичками, закуривая свой противный Беломор. В комнате осталась моя праба Вера, дедушкина мама. Она приехала к нам, потому что «задумала сюрприз». 

Я уже целую вечность стоял за дверью, пытаясь подслушать их разговор. Завтра мне исполнялось шесть лет, и я хотел поскорее узнать, что же мне подарят. 

Это было ровно пятьдесят лет назад. 

До меня доносились какие-то совсем непраздничные слова: карандаш, клякса, династия. А мне хотелось пистолет с присосками и щит как у Вещего Олега из песни Высоцкого. И серебристый пластмассовый саксофон, на котором можно играть взаправду. 

— Беги, надевай колготки, — сказала мне через пять минут праба Вера. — Сейчас поедем знакомиться с твоим новым другом. 

Я посмотрел на нее с недоверием. 

Праба была актрисой и часто разыгрывала сцены. Никогда нельзя было понять, она это говорит, или какой-нибудь из ее персонажей. 

Когда меня привозили к ней на Тверскую «посидеть» — в большую квартиру над Елисеевским магазином — я любил слушать, как праба «учится» в своей комнате — разучивает новую роль, неспешно шагая вокруг дубового обеденного стола. За столом уже давно не обедали, он был завален бумагами и письмами разных лет. Заходить в комнату во время «учебы» мне было категорически запрещено. Я сидел на огромной шляпной коробке и разгадывал очень сложную загадку: почему на фотографии у праба на пальто застежка была на мужскую сторону, а на пиджаке у дедушки — на женскую. А еще мне нравилось, что на фотографии они оба очень молодые. 

Однажды я нарушил запрет, потому что услышал, что праба плачет. Я вбежал в комнату, и стал обнимать ее, стоящую на коленях у батареи — сложившую на груди руки и горько рыдающую. 

Праба срезу успокоилась и ласково поцеловала меня в макушку:

— Теперь ступай. Только сбил, дурень. 

Мы вышли из подъезда и сели в такси. Общественный транспорт праба не признавала. 

— Вот стану старая, нищая, никому не нужная, — говорила она, — вот тогда и буду на ваших троллейбусах ездить, кондуктором устроюсь, стану монетками звенеть. 

Мы приехали на улицу Горького, но совсем к другому дому. В машине меня немного укачало и праба сказала, чтобы я подышал воздухом. Я дышал, потом лепил снежки и кидал их в огромный тополь. Потом провалился в сугроб и потерял там один валенок. Варежки были все в снежных шариках, руки замерзли, пальцы стали болеть. Я заплакал. 

Праба сгребла меня в охапку и побежала к подъезду. Внутри было жарко. Праба посадила меня на стул у огромной чугунной батареи, верхом, как на коня, лицом к теплу. Варежки положила на батарею сверху. И побежала к сугробу за валенком. 

Потом я доскакал на одной ноге до лифта, валенок был набит снегом, его нужно было сушить. Мы поднялись наверх и позвонили в дверь. 

Залаяла собака. Щелкнул замок. Кто-то кругленький, маленького роста, в цветастой майке ускакал вглубь квартиры, выкрикивая «Радио!», «Радио!». 

— Знакомься, — запоздало сказала праба, — это дядя Миша. 

И тут же, всплеснув руками: «варежки!», побежала вниз по лестнице. 

Я повесил шубку на крючок, он был удобно привинчен — невысоко, как у нас в детском саду. Потом снял теплые спортивные штаны «с начёсом» и кофту «кенгуру». 

Я пошел вперед по коридору, бормоча: «дядя Миша, дядя Миша», чтобы не забыть. Он, наверное, и должен был стать моим новым другом. 

Откуда-то сбоку вышла черная собака с хвостом-морковкой. Она посмотрела на меня и глухо сказала «Б». Потом ушла вперед по коридору и стала где-то там громко пить из миски. Я пошел за собакой и оказался на кухне. 

У окна курила огромная бабушка. Я знал, что если курить — обязательно умрешь. Дедушка сказал мне по секрету, что яд табака не действует только на него. Бабушка выпустила в потолок струйку дыма, затушила папиросу в хрустальной пепельнице и быстро помахала ладонью перед лицом, разгоняя сизое облако:

— Никогда не кури, дружок. Ни к чему это.

Я понял, что мой новый друг — это Огромная Бабушка. Мама говорила, что если кто-то из моих друзей станет курить, мне обязательно нужно будет ей об этом рассказать. Поэтому я очень вежливо сказал:

— Здравствуйте! Извините, но я должен рассказать маме, что вы скоро умрете, ее Татьяна Алексеевна зовут. 

— Каков! Ты мне здравствовать желаешь, или окочуриться? Ты болтун? Так ты у нас болтун! Будешь болтать, тебе болталку оторвут — сказала Огромная Бабушка. — Болталка-то есть у тебя? Знаешь, где у тебя болталка? 

На кухню вошла праба. Она вывернула мои варежки наизнанку и положила их на длинную батарею у двери. Праба и Огромная Бабушка расцеловались. 

— Познакомились уже? — спросила праба. 

Она поправила мне челку и пояснила:

— Фанчик тоже в театре служит. 

Я знал, что служат только солдаты. В моей любимой сказке была строка: «Отслужил солдат царю двадцать пять лет, а не выслужил и двадцати пяти реп». Значит, Огромная Бабушка была солдатом! Мне сразу представилось, как она стоит с винтовкой у дверей театра и никого туда не пускает. Мне захотелось пострелять из такой винтовки. 

На кухню, подпрыгивая, вбежал дядя Миша. Собака с хвостом-морковкой пришла за ним. 

— Повырезали половину, суки! — пожаловался он. — А вторую половину переиначили. Кто им только добро дает на это? Больше ни одного журналиста в дом не пущу! Через мой труп! 

Праба слегка нагнулась и поцеловала дядю Мишу в лоб. А Огромная Бабушка сказала: 

— Не заводись, Муся. А то точно сделаешься от нервов труп, и журналисты попрут через тебя сюда толпой. А у нас наливочка на исходе. 

— Вы давайте тут, — сказала праба. — А мы пойдем знакомиться. 

Она взяла меня за руку и повела в комнату. 

Там в большой коробке у батареи под окном сидели крохотные черные-пречерные медвежата. Они были живые. Собака с хвостом-морковкой пришла за нами и села рядом с коробкой — смотреть. 

— Это Кляксика детишки, — сказала праба. Шотландские терьеры. Ты можешь выбрать себе одного, мы отвезем его тебе домой. У тебя будет собака! 

— Навсегда? — спросил я. 

— Навсегда, — заверила праба, присаживаясь у коробки и гладя щенков. — Потрогай, не бойся. Они не укусят. 

— Правильно, что девчонку берете, — сказал дядя Миша, заходя в комнату, — она самая покладистая. 

— Пусть Кляксик посчитает, — попросила праба, не переставая гладить щенков. 

— Не пусть, — сухо ответил дядя Миша. — у нее отпуск по уходу.

Праба засмеялась. 

— Тогда выворотки свои покажи. 

Дядя Миша ушел, но быстро вернулся и поставил передо мной пару потертых смешных коричневых ботинок восьмидесятого размера:

— Примеришь? 

— Надевай, — улыбнулась праба. — Пойдем с горки кататься. Лыжи! 

Ботинки не произвели на меня должного впечатления. Я вернулся к коробке. 

Я смотрел на щенков. Девочку я узнал сразу, хотя их было ни отличить друг от друга. И я сразу понял, что ее зовут Муха. И я сказал это вслух. 

— Знаешь, — спросил дядя Миша, и очень внимательно посмотрел мне в глаза, — знаешь, когда ребенок становится взрослым? 

— Когда у него будут усы? — попытался угадать я. 

— Нет. Когда он начинает отвечать за кого-то, кроме себя. Теперь ты отвечаешь за Муху. Теперь ты — взрослый. Понял? Не подведи меня. 

Я понял. Мы стали собираться домой. 

Перед лифтом, уже попрощавшись, я обернулся. Мне захотелось сказать дяде Мише что-нибудь очень приятное. Я вспомнил все взрослые фразы, какие только слышал за свою жизнь. И выбрал самую красивую. 

— Дядя Миша! — крикнул я на весь подъезд. — Царствия небесного! 

Дядя Миша икнул. А Огромная Бабушка засмеялась:

— Не ссы, Мусик. Он меня тоже похоронил. Пропащие мы с тобой человеки. 

В такси я подумал, что сегодня самый счастливый день. И теперь не обязательно, чтобы завтра у меня был день рождения. Ни пистолет с присосками теперь не нужен, ни щит, ни даже серебристый саксофон. У меня теперь есть Муха. И два новых друга — веселый маленький дядя Миша, научивший свою собаку считать, и Огромная Бабушка, надежно охраняющая все подступы к театру.