Mr. Norris

Прохладный бетон холодит намертво вросшие в него ладони. Светло-серая стена потемнела на пару оттенков от размытых отпечатков, какой-то неопознанной смеси пота и игристого, что беспорядочно залила все его тело.

Сейчас, по хорошему, Оскар должен был давать интервью целому муравейнику журналистов. Его соседи по подиуму этим и занимались.

Но у Ландо Норриса планы были совсем другие. И, как назло, Пиастри ему был столь же необходим. При том необходим совершенно срочно и безотлагательно.

Зоны его влияния слихвой хватило, чтобы украсть Оскара на, как он выразился, личную беседу.

— Помнишь, что я тебе обещал после Австрии? — воркует ему на ухо мужчина, поглаживая широкими ладонями узкие, почти девичьи бока Оскара.

Того ныне без преувеличения потряхивает, и это, наверняка, чувствуется. Ногти тонко царапают бетон, и с глухим выдохом Пиастри прислоняется лбом к холодной стене. Наверное, это должно было бы помочь ему немного остудить плавящийся в кашу мозг. Но в следующее же мгновение его голова вскидывается, с уст срывается тихий, будто бы даже стыдливый стон, когда чужие, до невозможности горячие пальцы заползают под мокрый воротник.

Они щупают загривок, гладят, мажут, растирая по бледной коже пот и липкие следы игристого. Поднимаются выше, зарываясь в мокрые волосы, по-хозяйски треплют слипшиеся от влаги, и все равно такие мягкие локоны.

— Прямо здесь? — несмело шепчет Оскар, чувствуя, как его без того пылающее лицо вдруг вспыхивает ещё больше, — Нас ведь могут...

— Не заметят, — мягко перебил его Ландо, вжимаясь плотнее в стройное тело под собой. И тогда на ягодицах Пиастри чувствует очень красноречивую выпуклость, — Если мой мальчик не будет слишком шумным.

— Ландо, я...

— Мистер Норрис.

Замыленные глаза непонимающе округляются.

— Что? — сипло переспрашивает Оскар.

— Мы ведь в публичном месте, забыл? — снисходительно напоминает Норрис, заулыбавшись с какой-то почти воспитательской, театральной ласковостью, — Мы вынуждены соблюдать некоторые... формальности.

Ноги подкашиваются. Знал бы кто-то, в первую очередь, сам Ландо о том, каких усилий Пиастри стоит сейчас вообще стоять на ногах.

Ватные мышцы и расплавленные кости едва способны его удерживать, казалось, еще одна секунда, и он просто растворится. Сползет безвольной лужицей по этой треклятой стене, растечется между чужих ног слизью.

Невыносимо.

Формальности. О каких формальностях сейчас вообще может идти речь?

— Хорошо... — практически вымученно сипло отзывается Пиастри, едва собрав себя в кучу и найдя в этой плавящейся, абсолютно не соображающей куче способность к членораздельной речи, — Мистер Норрис.

От едва ли не первобытного экстаза тот практически мурлычет.

— Вот так, — одобряюще выдыхает он, опаляя жарким потоком калёно-красную ушную раковину, — А теперь раздвинь ноги пошире, детка, — ладони переползают ниже, нарочито медленно, подушечками пальцев очерчивая складки на темном комбинезоне, прежде чем сжать эти невыносимо аппетитные бёдра чуть ниже ягодиц.

Мышцы рефлекторно напрягаются в ответ на это касание. Упругие волокна перекатываются под тонкой кожей, и по ним тянется мелкая-мелкая дрожь, прежде чем ноги едва заметно, практически робко, раздвинулись чуть-чуть шире.

Ситуацию очень спасало то, что комбинезон был тёмным. Иначе очень и очень заметно было бы, насколько Оскар безбожно мокрый. Кажется, начало даже течь по ноге. Блядство.

— Брось, не нужно так скромничать, зайчик, — тихо усмехается Норрис и, будто желая не трахнуть своего подопечного, а, по его мнению, убить, пальцем чуть приподнимает его подбородок и поворачивает лицом к себе, — Постарайся просто скулить немного тише, хорошо?

Вслед за лицом он решает развернуть и все остальное тело, одной рукою накрывая горящую щеку и мизинцем ныряя под подбородок, в то время как вторая уже на уровне какого-то инстинкта тянется к осиной стройной талии. И параллельно с этими абсолютно фамильярными руками в ход идут и ноги. Ландо слегка сгибает ногу в колене, и, приподняв, упирается им прямо между ног Пиастри, чувствуя, как в паху уже обжигающе горячо. Кусая губу, Оскар уводит взгляд вниз и, все силясь найти опору в безразличной стене, неуклюже ёрзает на твёрдом колене, смазанно стараясь то ли отстраниться, то ли, напротив, прильнуть ближе. Одним случайным движением он сквозь ткань задевает клитор, что заставляет его зажмуриться, давя меж зубов рвущийся наружу стон.

Но Ландо, вопреки их весьма рискованному положению, уж очень хотелось услышать этот сладкий голос. А когда Ландо хочется, он это получает.

Руки скользят по плотному комбинезону, находя сквозь несколько тяжелых слоев два нежных бугорка сосков на рвано вздымающейся груди. Шероховатые подушечки слабо сжимают маленькие вершинки, оттягивают, щекотливо теребят, вынуждая Пиастри беспомощно виться по стене, не зная, куда податься.

Чуть наклонившись, он касается губами вытянутой шеи, обрисовывая на лоснящейся коже собствено придуманные ожерелья и чокеры из собственных следов мокрых губ. Краем глаза он наблюдает, как ходуном ходит чужая челюсть. Как напрягаются уголки тонких губ. Как проступают на скулах желваки от явных усилий держать при себе такой ненужный сейчас голос.

А Ландо хочется.

— Мне на ушко, сладкий, — ненадолго отстранившись от шеи, он чуть приподнимается, покорно подставляя ухо аккурат к губам Оскара, — Давай.

— Лан... — большие пальцы чуть сильнее вдавливаются в набухшие соски, срывая с приоткрытых уст Пиастри тихий выдох, и вслед за ним в одночасье тянется высокий сдавленный стон, когда чужое колено вдавливается в пах еще настырнее, — М-мистер... Норрис...

— Блять, Оскар... — пальцы в одночасье цепляются за воротник проклятого комбинезона, тянут, едва не разрывая в нетерпении ткань. Верхняя часть ниспадает до пояса, открывая туманному взору до безобразия плотно облегающую тело черную водолазку.

Черный цвет очень стройнит и очень подчеркивает, и ныне это кажется чем-то абсолютно противозаконным.

Упругая ткань облепляет каждую мышцу этого прекрасного тела. Обрисовывает контуры плеч, сужается на аккуратной талии, обтягивает напряженные мелко подрагивающие предплечья, сжимается плотнее на шее. И вот, в полузабытьи, Норрис вновь тянется к этой словно специально подставленной шее, цепляясь зубами за ворот водолазки, оттягивая его, силясь обнажить как можно больше кожи.

Ладони ныряют под эластичную ткань, касаясь разгоряченного влажного покрова, и, втянув живот, Пиастри выгибается дугой, со всей силою, на какую способен, пытаясь схватиться за посыпавшийся на крошки бетон.

Руки Норриса с явным упоением блуждают по дрожащему нежному телу. Обрисовывают впадинки и выпуклости на дрожащем торсе, чувствуя, как те попеременно друг друга меняют из-за бесконтрольных мышечных спазмов. Как натягиваются и опадают под его пальцами очертания кубиков пресса, когда он ведет подушечкой пальца вдоль неглубокой ложбинки меж них, до пупка и совсем чуть-чуть ниже. Как дыхание Пиастри становится глубже, и вместе с тем все более сбивчивым, когда руки ведут по его ребрам, задирают водолазку, обнажая кажущемуся ныне арктически холодным воздуху часто вздымающуюся грудь. С отвердевшими, потемневшими сосками.

И глухим вздохом Ландо припдает к чужой груди, обхватывая губами изнеженный пальцами бугорок соска и, самозабвенно прикрывая глаза, когда сверху тянется трепещущий, почти всхлипывающий стон. Свободная рука тянется ко второму соску, зажимает его меж указательным и среднем пальцами, аккуратно, почти нежно его перекатывая, растирая, выдаивая из уст Пиастри новые стоны и вздохи.

Другая его рука, мазнув по торсу, тянется вниз, ныряя под противно и совершенно неудобно сейчас облепляющие тело бельё и комбинезон. Рефлекторно ноги пытаются сдвинуться, но Норрис пресекает это в одночасье, спуская руку с груди к зажатому бедру, буквально пришпиливая его к стене.

— Что я там не видел, малыш, бога ради, — глухо посмеивается он, при том совершенно не спеша продвигаться вниз. Рука почти без движения лежит на лобке, вороша пальцами мягкий пушок, чувствуя, как на тонкой коже бугрятся россыпи мурашек.

И тогда подушечки пальцев неторопливо прокрадываются ниже. К нежным, уже скользким и влажным половым губам. Оскар почти до крови кусает губу, цепляется ногтями за плечи Норриса, беспомощно царапает. И тело его гнётся дугой, а лопатки впиваются в холодный бетон почти до боли, когда Ландо большим пальцем начинает водить по набухшему клитору. Вправо, потом влево. Вверх и вниз. Потом неспешные, до невозможности размеренные круговые движения по чувствительной головке и ближайшей области вокруг нее.

Пиастри начинает натурально скулить, инстинктивно прогибать поясницу, подставляясь под каждое касание этих рук, чувствуя, что еще одно движение, и он кончит просто от пальцев. Действия и ощущения были для него вовсе не новыми, он трогал себя, и, тем не менее, сейчас его это нисколько не спасало. Потому что руки Ландо другие. Потому что они горячие. Потому что они большие.

Невозможно, неприлично большие. Как-то сама собой однажды в голове Оскара мелькнула мысль, как эти пальцы ощущались бы внутри. И долгие-долгие недели он возвращался к ней снова, снова, доводя себя до нескольких оргазмов подряд, стыдливо скуля в измятую подушку, но всё не унимаясь.

Но через секунду его влажная фантазия воплощается в жизнь, и средний палец, — длинный, в сравнение с собственными невозможно толстый, — едва ощутимо касается сжатого узкого входа.

Кожу жжет чужой прерывистый выдох. Не один Оскар здесь сходил с ума. Просто, парадоксальным образом, у Ландо получалось чуть лучше это скрывать.

— Расслабься, детка, — хрипло тянет на ухо он, неторопливо обрисовывая вход, что судорожно то сжимался, то разжимался от каждого касания. И с этими сокращениями на пальцы текло всё больше смазки. Можно было бы подставить стакан и выпить, настолько Пиастри был мокрым.

Он не заметил, как задержал на долю секунды дыхание. И, пробуя расслабиться, медленно, длинно выдыхает, прикрывая ныне почти ничего не видящие глаза. И тогда палец скользит внутрь.

Оскар срывается на звонкий высокий стон, и тут же зажимает себе рот ладонью, пристыженно жмурясь и сжимая чужой палец в тугих тисках, не давая ни выйти, ни проникнуть глубже.

Он никогда и ничего в себя не вставлял. И ныне это было абсолютно...

— Господи... — сипит севшим голосом Норрис, — Какой же ты тугой, малыш...

Голова от этого практически идет кругом. От этой хлюпающей жадной влаги, от ощущения нежных, бархатисто-мягких стенок. И от того, как плотно те обхватывали его палец. Нетронутые. Абсолютно ничем и никак нетронутые, Боги...

— Я... Я не... — Оскар вовсе забывает, что хотел сказать, и заходится новым стоном, что тут же глушит о плечо Норриса, когда тот подставляет ко входу второй палец.

— Я чувствую, — отвечает на несказанную мысль Ландо, — Но и твои тонкие пальчики вряд ли бы были способны на что-то такое, правда? — его палец медленно выскальзывает из жадно впившегося в него влагалища, и в следующее же мгновение он проникает внутрь сразу двумя. Кончиками фамильярно обхаживает сжатые горячие стенки, ощупывает, чуть вдавливается, разводит пальцы, в одночасье слыша тихий дрожащий всхлип, — А сколько раз ты думал об этом, зайчик? Сколько раз, сжимаясь под одеялом, ты представлял, как я трахаю тебя пальцами? А может быть даже... — подушечками он нащупывает какую-то особенно чувствительную область, тут же на нее нажимая, и Пиастри, едва приоткрыв рот в слабой попытке ответить, обрывается новым надсадным стоном, — Не только пальцами?

От каждого нового слова лицо вспыхивает, наливается ярко-алым всё гуще. Почти лихорадочный румянец переползает на шею, течёт, выступает крупной каплей пота близ кадыка. И Ландо тут же ее слизывает. Целует. Кусает. Однако его мальчику еще предстоит появляться на фотографиях, а потому, как бы ни хотелось, оставить яркий темный отпечаток зубов на этой вызывающе подставленной шее не получится.

— М-мистер Норрис, пожалуйста... Я так больше... — язык абсолютно не слушается, едва шевелится, силясь выговорить вымученные из ватного мозга с не меньшим усилием слова.

И с какой-то неопределённой смесью облегчения и разочарования Пиастри тихо поскуливает, когда рука Ландо отстраняется. Влагалище бессознательно сжимается вокруг пустоты, разгоряченное, голодное.

— Сейчас, мой мальчик, — шепчет почти успокаивающе мужчина и, цепляясь пальцами за ткань комбинезона и насквозь вымокшего липкого белья, тянет его вниз, спуская до лодыжек, — Ты всё получишь.

Собственные штаны и трусы летят на землю почти молниеносно, и бедра Оскара ощутимо касается твёрдая, пульсирующая головка уже каменно стоящего члена. По тому, как с судорожным нетерпением Оскар пытается притереться ближе, Норрис понимает, что смысла ждать больше нет.

Одним медленным, неумолимым движением бёдер он проталкивается в тугую мокрую киску, тут же глуша вскрик Пиастри собственными губами, утягивая того в голодный поцелуй.

Оскар с придыханием стонет в жадно пьющие его голос губы, вжимается плотнее, ближе, глубже. Его ногти скребут по напряженной спине, сквозь ткань водолазки царапают лопатки, плечи, заднюю сторону шеи.

Язык неуклюже, но до невозможности рьяно сплетается с чужим, тянет на себя, влечет в свой рот, не зная, как еще давить рвущийся наружу все сильнее голос. Тонкими струйками воздуха он опаляет уголки губ Ландо, жжет задавленными, рваными всхлипами тонкую кожу, и дурманом ударяет тому в черепную коробку.

Старается. Как же его Оскар старается.

— Вот так... — на глухом вздохе, на секунду отпрянув, цедит ненасытно Норрис. И, обхватив покрепче узкую талию, начинает вбиваться в вымокшее податливое тело под собой, — Вот так, детка...

Пальцы, что доселе ощупывали эту нетронутую щель, ныряют меж приоткрытых губ Пиастри, и те послушно на них смыкаются, всасывают, облизывают, счищая с кожи собственную соленую смазку.

В такт глубоким толчкам с уст неустанно падают короткие вздохи и приглушенные стоны. От особенно глубоких движений он, жмурясь до синих пятен за веками, скулит, и насаживается еще сильнее, абсолютно одурманенный горячим чувством растяжения.

— Ненасытный, — горделиво мурлычет мужчина, при том в тоне его не было ни намека на какое либо осуждение, — Мой ненасытный грязный мальчик.

Взбудораженному телу этого оказалось достаточно. Вдоль позвоночника рябью тока несется дрожь, а мокрые стенки лихорадочно сжимают пульсирующий член, выталкивая мутную жидкость, что тонкими нитями тянется по стволу. С глухим рыком Норрис утыкается в обмякшее плечо Оскара, выходя в самый последний момент, изливаясь на непроизвольно втягивающийся бледный живот. Струи спермы неровными полосами падают на напряженный пресс, на лобок, на раскрасневшиеся опухшие половые губы. Пара капель даже попала на растянутый вход.

Оскар безвольно повис на столь же безвольно склонившемся над ним теле, и оба дышали сбито, невпопад, царапая грудь каждым новым вдохом. Прибрать за собой и привести себя в порядок им следовало бы как можно скорее, но ныне сил не было банально на то, чтобы пошевелить хоть одной своей конечностью, не говоря уже о более активных, торопливых действиях.

Сквозь какофонию хриплых выдохов вдруг прорывается смешок.

— Ну как... — с усталой улыбкой начинает Норрис, вяло приподнимая голову, — Достойная награда для чемпиона?

Едва спавший с щек румянец приливает к лицу Пиастри с новой силой. Смущён он столько же, сколько и растерян.

— Более... чем... — не нашедши, что еще ответить, глухо выдавливает он, следом тут же пряча лицо в чужом плече.