«Моё желание — всегда и везде иметь важнейший документ — свидетельство о богоугодной жизни»

Андрей Михайлович ­Савченко был введён в Международный совет церквей ЕХБ в 2024 году от Американского объединения. Практически вся его христианская жизнь прошла в США — он переехал в эту страну вскоре после крещения. Сейчас несёт служение пресвитера в Филадельфии. Андрей Михайлович ответственный за Восточный регион Американского объединения.

— Расскажите о своих истоках — кто были ваши родители, как они встретились друг с другом?

— Мой папа — Михаил Данилович Савченко, родился в 1930 году на Украине. Когда ему было три года, из-за голодомора он остался круглым сиротой. Потом каким-то образом поселился в Ростовской области, в станице Ольгинской, а в 17 лет поехал в Ленинград. Отучился на столяра и стал работать по восстановлению города после войны. Вёл безбожную жизнь, был активным комсомольским вожаком, о нём даже печатали заметку в одной из ленинградских газет.

Покаялся папа во время работы. Он неожиданно увидел сияние мягкого света и дважды услышал голос: «Миша, иди молись». Напарник на вопрос отца ответил, что ничего не слышал и не видел. Когда они вернулись в общежитие, папа стал молиться, встал на колени. Ребята сначала думали, что он шутит. Потом решили, что сошёл с ума.

Покаявшись, папа стал искать, где собираются верующие. Ходил в синагогу, в православный храм, в католический костёл. Кто-то ему сказал: «Мы знаем, что ты ищешь, ступай по этому адресу, там найдёшь своих». Так папа оказался среди баптистов, услышал пение, проповедь, увидел молодёжь и сердцем почувствовал: это именно то, что он искал. Одним из руководителей молодёжи тогда был Михаил Иванович Хорев. Они стали хорошими друзьями.

В церкви папа встретил маму, Елену Антоновну. В начале 1950-х годов они вступили в брак. Сочетание длилось буквально пять минут: они подошли к пресвитеру и сказали о своём желании. Он говорит: «Зайдите ко мне в кабинет после собрания». Там он прочитал какое-то место из Писания (родители потом даже не могли вспомнить, какое именно), помолился и говорит: «Всё, вы теперь муж и жена. Поздравляю вас, можете идти!» Они вышли на трамвайную остановку, молодёжь ещё не успела разъехаться, и папа с мамой всем говорят: «Поздравляйте нас! Мы уже муж и жена!» Потом молодёжь поехала к папе в общежитие, попили чай, и мама уехала в своё общежитие. Так начиналась их семейная жизнь.

— А как проходило ваше детство?

— Через какое-то время после сочетания папа с мамой переехали по работе за город, строили животноводческие фермы для выращивания песцов, лис, норок. Папа свидетельствовал о Боге, и это не нравилось начальству. Родителей отправили дальше, в Глобицы (Ленинградская область), там я и родился в 1958 го­ду. У меня два старших брата — 1953 и 1956 года рождения. А всего нас у родителей было одиннадцать детей — семь сыновей и четыре дочери. Моя младшая сестрёнка родилась с пороком сердца и через два месяца умерла, поэтому нас осталось десять.

Глобицы, где я родился, я не помню. Мы потом переехали в Снегирёвку, и моё детство прошло там. Папа нас приучал к труду, на каждый день давал задания. Мы заготавливали дрова (у нас было печное отопление), пасли коров, косили сено, пропалывали картошку на участке, собирали ягоды и грибы в лесу. Это Карельский перешеек, там много озёр, мы любили купаться. Бывало, что папа ходил купаться вместе с нами.

Жили мы небогато. Младшие донашивали вещи за старшими, но это воспринималось как норма, обид не было. Ели сытно. У нас была корова, а значит, и молоко, творог, сметана. Заготавливали много грибов и солений. Мясо, котлеты бывали только по праздникам, конечно. Наш дом стоял на краю деревни, у самого леса. Папа построил его с помощью друзей из ленинградской общины, а также сделал к нему пристройку для дачников-квартирантов на лето. Их плата была дополнением к семейному бюджету.

— Как вы вспоминаете школьную пору? Какое отношение было к верующим?

— Начальная школа была в Снегирёвке, а в среднюю приходилось ездить на автобусе в Сосново. Нас все знали, как богомолов, и относились соответственно. Мы не были октябрятами, пионерами и комсомольцами. За это над нами смеялись, дразнили. Учителя пытались нас перевоспитывать. Но мы переносили всё стойко.

— Какую роль в духовном становлении сыграли родители?

— Мы видели, как наш папа боялся Бога, любил Его, много молился и читал Библию. Очень любил петь под гитару.

Примерно раз в месяц мы ездили на собрания. Так как мы жили за Ленинградом, до места проведения богослужений нам надо было добираться около трёх часов. Рано утром в воскресенье лесными тропками мы шли на электричку, потом полтора часа ехали до Финляндского вокзала. В вагоне у нас проходила сыгровка и репетиция программы. Все мы были самоучками, каждый умел играть на нескольких музыкальных инструментах. Я играл на аккордеоне, балалайке, мандолине. Для участия на собрании папа сочинил длинное стихотворение о Седрахе, Мисахе и Авденаго, мы рассказывали его по ролям. На Финляндском вокзале садились на автобус и ехали на Заневский пост. Ленинградские говорили, что, когда Савченко приезжали на собрание, был праздник. Папа проповедовал, играл наш домашний оркестр, мы декламировали стихи.

На обратном пути на Финляндском вокзале папа угощал нас мороженым. Есть его разрешалось, только когда сядем в электричку, дверь закроется и поезд тронется. До сих пор помню это радостное ожидание и вкус сахарных трубочек с пломбиром. Домой мы возвращались уже к ночи.

На неделе каждый вечер проходили домашние общения. Папа составил график: в понедельник — сыгровка, во вторник — чтение духовной литературы, в среду — разбор Слова, в четверг — христианские игры и так далее.

Летом играли на улице домашним оркестром. Дачники выходили, слушали. Собирались и деревенские. Такое было благовестие.

— Расскажите про свой подростковый возраст.

— В Ленинградской области мы прожили до 1970 го­да. Папа болел, сырой климат ему не подходил, кроме этого, мы подрастали, старшему брату уже 17 было, второму — 14, мне — 12, а у нас церкви нет. И Михаил Иванович Хорев посоветовал переехать в Молдавию. Купили дом в селе Кочиеры на берегу Днестра. Дом был маленький, и мы тут же стали строить вокруг него новый, большой. К нам на лето стало приезжать много друзей из ленинградской и кишинёвской церквей. Дом превращался в своеобразный детско-подростково-молодёжный лагерь.

Я окончил восемь классов, учиться мне не очень хотелось, и я пошёл в сельскохозяйственное училище, где приобрёл профессию тракториста, машиниста дождевальных установок. Училище окончил с отличием, и меня хотели без вступительных экзаменов зачислить в автодорожный техникум, но я сказал, что учиться не хочу, буду работать. В Кочиерах был колхоз, и я в 15 лет стал работать трактористом на гусеничном тракторе.

— А как началась ваша юность?

— К сожалению, в 15–16 лет я в своём неразумии решил, что меня в родительском доме не любят. А как определил? В кино меня не пускают, на танцы ходить нельзя, стакан вина выпить нельзя — значит, не любят. Я решил искать такое место, где бы меня любили.

Мы, три старших брата, поехали в Кишинёв, аргументируя это тем, что хотим быть ближе к большой церкви, к молодёжному собранию. Заселились в общежитие, устроились работать на стройке. Но спустя какое-то время второй брат предложил мне уехать в Ленинград, там у нас друзья — дети верующих родителей. Не предупреждая родителей, мы купили билеты на поезд и отправились. Некоторое время жили в одной семье, потом в другой, затем в третьей. Из-за неразумия нам казалось, что нам везде рады. Старались ходить на собрания и молодёжные, но вели мирскую жизнь, было много пустого и лишнего. Пытались сделать какую-то прописку и найти работу, но ничего не получалось. Родители узнали о нашем отъезде и писали письма, просили вернуться. Шло время, мы чувствовали, что уже поднадоели всем.

В Гатчинском районе под Ленинградом есть посёлок Вырица, откуда мама родом. Там жил её брат, Иван, и мы решили поехать к нему. В совхозе нашли работу по профессии — трактористами. Нам дали комнату в общежитии. От церкви мы всё больше отрывались, появились неверующие друзья. Я познакомился с девушкой — Ниной.

Родители всё же настояли, и мы вернулись в Молдавию. Около двух месяцев я жил в родительском доме, устроился на работу, но не смог забыть свою любовь. Стал собираться обратно в Ленинград. Мама меня отговаривала: «Давай, как дядя Миша посоветует, так ты и поступишь?» Я согласился ради мамы, и мы с ней поехали к Михаилу Ивановичу Хореву в Кишинёв. Он выслушал маму и прочитал мне из Ветхого Завета, что не нужно брать жену из народа иноплеменного. Потом заявил: «Больше я тебе ничего сказать не могу. Это тебе сказал Господь, это говорит Слово Божие. Ты понял?» Я ответил: «Да, я понял». Мы распрощались и уехали, а через пару дней я всё же вернулся в Вырицу к Нине. Когда мне исполнилось 18, я сделал ей предложение, она согласилась, и 29 октября 1976 го­да у нас состоялась свадьба.

— А как решился вопрос с армией?

— Мы женились в октябре, а в мае меня призывают в армию. Я пришёл на призывной пункт, в военкомате посмотрели моё дело и спрашивают: «Хочешь дома служить?» Я говорю: «Конечно!» Меня зачислили в роту почётного караула. Часть находилась за Ленинградом, и Нина почти каждые выходные приезжала ко мне на свидание. А в сентябре у нас родился сын. Я стал отцом, и меня часто отпускали домой в конце недели. Потом перевели в роту обслуживания штаба округа. Через два года я демобилизовался.

Мы стали жить в Вырице. Жена работала в магазине продавцом, а я — в совхозе шофёром.

— Расскажите о вашем обращении к Богу.

— После моего знакомства с Ниной я очень редко ездил по воскресеньям на богослужения. Однажды Нина спросила, куда я собрался. Я ответил, что на собрание. Она уточнила, на какое именно — профсоюзное, комсомольское, партийное? Тогда я ей сказал, что я верующий. «Да ты что? — удивилась она. — Я хочу с тобой съездить». Поехали вдвоём. О верующих она знала, что это бабушки в чёрных платках, молящиеся возле свечек и икон... А тут вдруг верующие, совсем не похожие на тех, о которых она слышала. Собрание закончилось, Нину обступили сёстры из молодёжи, внимание ей оказали, дружить предложили. Ей это очень понравилось!

Сам я всегда считал себя верующим, не безбожником. В родительском доме висел текст из Иоиля 2, 32: «...всякий, кто призовёт имя ­Господне, спасётся...» Я знал, что буду спасён, только хотел сначала пожить для себя.

Однажды на Пасху пошёл в православный храм, пробрался в середину, между бабушек, они свечки держат. Выходит священник: «Христос воскресе!» Бабушки кричат: «Воистину воскресе!» И я кричу, наверное, громче всех бабушек вместе взятых: «Воистину воскресе!» Они смотрят на меня: «Свят-свят-свят, ты что так кричишь?» А мне хотелось хоть раз в году побыть верующим. Я сердцем кричал, вкладывая всю силу и всю мою тоску по верующим, по жизни во Христе. Внешне всё было неплохо, а по вечерам или ночам одолевала тоска.

Мои родители переехали в Эстонию, в Валгу. Это поближе к Ленинграду, и ко мне часто стали приезжать братья и сёстры. Мы тогда жили в трёхкомнатной квартире на пятом этаже. Они рассказывали о жизни семьи, о родителях, потом говорят: «Знаешь, мама очень просила тебя, чтобы ты не отказал ей и съездил на собрание». Ради мамы я ехал. Когда приезжал к родителям, они, конечно же, брали меня с собой в Дом молитвы. Я старался найти место поближе к двери и, когда начинался призыв к покаянию, уходил.

В конце восьмидесятых судили моего брата Михаила за то, что он занимался с детьми. Суд проходил в Ленинграде. Были свидетели, которые говорили, что он нанёс какое-то повреждение участковому, и за это брату грозило три года. Меня разрывало изнутри. «Да что вы делаете? Это же святой человек! Я знаю Мишу, он комара не обидит. Что же вы делаете? Господи, да меня же надо судить! Я такой преступник! Да я безбожный! Это я должен сидеть на скамье подсудимых!»

Примерно в то же время я услышал о покаянии некоторых старых друзей из христианских семей. Думал: «В нашем полку всё меньше и меньше остаётся, когда же моя очередь настанет?» Но как поменять свою жизнь? Это же невозможно! Главное — за три секунды до смерти успеть крикнуть: «Господи, прости!» — и я спасён.

И тогда Бог показал мне, что такой подход — ошибочный. Я попал в сильнейшую аварию. Грузовик перевернулся, кабина всмятку, кузов отлетел. Когда приехали инспекторы ГАИ, они посмотрели на автомобиль и говорят: «А где шофёр?» Отвечаю: «Здесь». — «Молодой человек, не до шуток. Где он? Его увезли? В машине-то нет его». А на мне — ни царапины. Но самое страшное — это не разбитая машина, а осознание того, что для молитвы к Богу мои уста были закрыты.

Мне надо было восстанавливать машину. Я начал собирать деньги, позвонил маме. Она узнала, что случилось, и оказалось, что именно в момент аварии у неё было сильное побуждение молиться за меня. Она оставила все дела и молилась. Я понял, что Бог со мной разговаривает и пре­дупреждает, и это может быть последний шанс.

Покаялся я в 1989 году. В ленинградской церкви был брак, приехал какой-то американец и проповедовал. В конце проповеди он сказал: «Кто хочет, чтобы за него помолились, поднимите руку!» Я, конечно, не против, чтобы за меня молились, и тоже поднял руку. Проповедник говорит: «Теперь выйдите вперёд те, кто поднял руку». Я немножко возмутился: мы так не договаривались! В то же время слышу внутренний голос: «Это может быть последняя возможность. Ты же хочешь этого на самом деле!» Народ пошёл молиться, а я стою. Потом делаю решительный шаг, как в пропасть. Смотрю: народ плачет. Я думал, смеяться будут, а тут наоборот. Помолился коротко: «Господи, прости меня, грешника!»

Вернулся к своему месту, встал рядом с братом Мишей и почувствовал, что внутри какая-то пустота. Говорю: «Миша, всё, я ухожу, не могу тут находиться, больше не приду на собрание». Пошёл на улицу, Миша со мной, предложил помолиться. Подошёл Веня Ефремов, говорю: «Веня, что-то у меня внутри непонятное». Он отвечает: «Андрей, у меня то же самое было. Мы же с тобой, как отступники, знали истину, молились, слышали о Боге, но сознательно отошли от истинного пути». И стал мне из своей жизни свидетельствовать о борьбе после покаяния. Я понял, что мне предстоит серьёзное сражение. В сердце появилась решимость быть верующим до конца. Обратного пути нет.

В 1990 году на Троицу я принял крещение.

— Как семья отреагировала на ваше обращение к Богу?

— Мы стали вместе с женой ездить на собрания. На одном из них она сидит рядом и говорит: «Хочу покаяться. Как думаешь: идти или нет?» Я говорю: «Конечно, иди! Бегом беги!» И она покаялась, а в 1991 году приняла крещение.

Моему старшему сыну было уже 13–14 лет. Подростковый возраст, мирские друзья. А у нас под окном летняя эстрада, проходят дискотеки. Я думал, как ему рассказать о Боге. В очередной раз к нему пришли друзья, зовут на танцы, на игры. Он собирается, а я его останавливаю: «Денис, подожди, давай договоримся, что с сегодняшнего дня ты больше туда ходить не будешь». Он спрашивает: «Папа, почему? Вчера можно было и позавчера, а сегодня вдруг нельзя». — «Денис, ты знаешь, я стал верующим. Я не хочу, чтобы ты был таким же, как я, чтобы в мир уходил». — «Пап, ты чего? Меня друзья ждут. Я пойду, мне это нравится». Думаю: Господи, как же ему объяснить? А потом говорю: «Ладно, ты можешь идти, но я опять становлюсь неверующим». Он остановился, подумал, потом говорит: «Пап, нет, я не пойду на танцы!» Слава Богу!

У нас было только два сына, а после покаяния мы сильно захотели, чтобы у нас ещё родились дети. Особенно мечтали о девочке. Бог услышал нас, и 13 октября 1991 года у нас родилась доченька.

Прошло немного времени после моего прихода в церковь, и один из братьев предложил мне: «Андрей, давай будем ходить на Погонку (так называли зарегистрированную общину). Оставь ты эту церковь, тут много нельзя, тут законники, одни запреты». Я говорю: «А что мы на Погонке с тобой делать будем?» Он мне: «Представляешь, там можно с девчатами дружить, на танцы ходить, пиво пить». Я смотрю ему в лицо и отвечаю: «Да ты что говоришь? Я только что из этих грехов вылез! А ты меня опять туда! Нет!»

Были разные искушения, но я находил силу в Евангелии. Библией я буквально зачитывался — не раз на электричке даже проезжал свою остановку.

— Как происходило ваше становление в церкви?

— Мы жили за городом, на собрание ездили только по воскресеньям, поэтому в служении я особо не участвовал. Изредка проповедовал. Потом мы переехали в Америку, и дальнейшее становление происходило уже там.

— Расскажите о переезде.

— Эмиграция в Америку началась в конце 80-х. Из ленинградской церкви уехало несколько семей, в том числе родственники жены моего брата Миши. В 1991 году и он собрался в Америку. Перед уездом раздал своим братьям, сёстрам и родителям анкеты, чтобы забрать их с собой, а мы бы потом решили, хотим ехать или нет. Мы с Ниной тоже заполнили анкету.

Вскоре нам пришло письмо — приглашение на собеседование в американское посольство в Москве. Нина узнала и категорически заявила: «Я никуда не хочу, никуда не поеду». Я стал её уговаривать: «Слушай, давай съездим и посмотрим. Не понравится — вернёмся!» Мы поехали в Москву. На собеседовании спрашивают: «Зачем хотите в Америку?» — «К родственникам». — «А вас притесняли, как верующих»? — «Нет, не притесняли». — «А почему вы институт не окончили? Наверное, потому что верующими были?» — «Нет, я не хотел в институте учиться, я рабочий человек». — «А в армии вы присягу принимали?» — «Принял присягу». — «А может быть, соседи против вас какие-то козни строят, так как вы верующие?» — «У нас отличные соседи, отношения хорошие, мы с ними очень крепко дружим».

В конце концов нам дали статус «Пароль», что мы не беженцы, что переезд и дальнейшее устройство жизни — всё за свой счёт.

Мы продали свою трёхкомнатную квартиру. Денег нам хватило, чтобы купить билеты на всю семью и потом приобрести в Америке машину. Церковь провожала нас со слезами, многие расстроились. Так в сентябре 1993 года мы уехали в США.

— Как вы устраивались на новом месте, где стали членами церкви?

— Сначала мы жили у моего брата Михаила. Я сразу устроился на работу, много и тяжело работал на стройках. В эмиграции надо жизнь начинать с нуля, и очень хотелось за короткое время достигнуть всего, чего американцы добива­ются всю жизнь: приобрести дом, хорошую машину... Ради этого многие работали на двух-трёх работах. Это, конечно же, сказывалось на духовном состоянии.

В то время шла большая миграция, люди приезжали из разных мест, из разных объединений, церквей, союзов и деноминаций. Все старались друг друга найти и образовать церковь. У каждого свои понятия и воспитание. В церквах были очень сложные ситуации. Многое делалось по плоти.

В нашем городе две или три группы соединились в одну, образовалась церковь. Прес­витером стал Михаил Петров, приехавший из Валги. Я во многом не соглашался, видя, как устраивалась церковь. Жизнь верующих нередко не соответствовала Евангелию. На собрании молимся, поём, проповеди слушаем, а после — многих не узнать ни по внешнему виду, ни по образу жизни. Меня это не устраивало.

Через время я заявил о выходе из церкви. Меня отпустили с женой, а куда дальше идти? Думал переехать в другой штат, где было слышно, что есть братья, которые хотят жить чисто и свято. И вдруг из церкви, где мы были членами, выходит ещё одна семья, потом другая, третья. Решили вместе собираться на дому. Проводили богослужения, пели, проповедовали. Служителя не было.

Однажды мне предложили стать ответственным за эту новую церковь. Я отказывался, ведь планировал уезжать. Помню, один брат предъявил мне неоспоримый аргумент: «Вот мы сейчас по американским церквам разбежимся, и ты будешь отвечать за это перед Богом». Говорю: «Я не умею быть ответственным». «Ничего, — ответили мне. — Ты, главное, помолись в начале и в конце собрания, а остальное мы сами устроим».

Так начиналась наша церковная жизнь. С детьми нас собиралось около сорока ­человек.

— Когда вас рукоположили?

— В августе 1996 года через Чикаго в Кишинёв возвращался Михаил Иванович Хорев. Сестра из нашей церкви попросила его задержаться у нас на несколько дней для решения вопроса о пресвитере. Он побыл на собрании, а после позвал меня и мою жену на беседу. Говорит: «Когда я услышал, что в Чикаго надо рукоположить Андрея Савченко в пресвитеры, не поверил. Может быть, Володю Савченко надо рукополагать? Он был в Дубоссарах ответственным за церковь. Или Мишу Савченко, который в тюрьме сидел? Нет, Андрея Савченко. Вот чудеса!» Он долго беседовал со мной и Ниной, время было уже за полночь. Смотрю, глаза у него закрылись. Мы замолчали, думая, что он утомился и уснул. Прошло несколько минут, и мы уже хотели выходить из комнаты, как вдруг он поднял голову и бодрым голосом сказал: «Я Богу молился, препятствий к рукоположению нет».

На следующий день состоялось рукоположение, и Михаил Иванович уехал. Так я, неграмотный и неопытный, в великом трепете принял это служение.

— Как дальше шло устройство церкви?

— Церковь состояла из эмигрантов, все очень разные. Постепенно организовывали служение.

Были и трудности. Например, одна сестра подошла и говорит: «Андрей, моему мужу проповедовать больше не поручай». — «Почему?» — «Он пьёт спиртное». Пошёл к согрешающему домой, уточняю, он подтверждает: «Да, это же нормально! Прихожу с работы, один стаканчик, другой, — расслабился, и скорее проповедь сажусь писать». Я ужаснулся: «Да ты что? Каким ты духом водим, когда проповедь готовишь в таком состоянии? Тебе надо оставить спиртное». Тут он возмутился: «Ты что? Да я никогда этого не ­сделаю!»

Собрали братское. Тот человек рассказал о своей позиции, и некоторые братья в недоумении: «А что тут такого? И я тоже выпиваю». Другой говорит: «Я тоже. А что, это грех, что ли?» Один пиво, другой вино, третий немножко коньяка. Я взмолился: «Господи! Что мне делать? Я прес­витер, я отвечаю за духовное состояние церкви!»

После очередного богослужения прихожу к одному брату, а вся его семья смотрит большой телевизор, идёт комедийная программа «Маски-шоу», и все хохочут. Смех слышен был за пределами квартиры. Я говорю: «Подождите, мы только что с собрания пришли, у нас ещё в ушах звучит проповедь, Господне слово, а вы уже питаете себя какой-то отравой?» Брат не воспринял: «Убирать телевизор? Да у меня их три будет, ты понял? В каждой комнате по телевизору!»

Поделился переживаниями с некоторыми служителями из штата Вашингтон, мне дали материал об освящении. Я собрал членское и с радостью показываю всем книжицу: «Братья и сёстры, я драгоценность привёз, материал об освящении! Я прочитал, мне он так понравился! Будем читать обо всех грехах, каяться. Будем освящаться, у нас много мусора, нам надо освобождаться». Вдруг из рядов кто-то грубо крикнул: «Убери эту поповщину, а то освящение сейчас будет у тебя, с очищением вместе». Я понял, что не все с энтузиазмом относятся к моей идее и предложил: «Ну хорошо, мы набираем группу — у кого на сердце побуждение, кто хочет очистить свою жизнь — будем собираться, читать, молиться Богу. Этот материал нам в помощь».

Проходит время, перед очередным утренним воскресным собранием ко мне вдруг подходит папа: «Андрей, сегодня у нас будет членское. Ночью прошло братское, и приняли решение снимать тебя с пресвитерского служения, потому что ты неправильно руководишь церковью, ты своими действиями её разрушаешь». Братья так и сделали — после собрания попросили остаться членов церкви и большинством голосов меня освободили от служения пресвитера. Я был совершенно спокоен, зная, что делал дело правильно перед Богом.

В церкви были все мои родные братья и сёстры, папа с мамой. Кто-то из них сказал мне: «Андрей, ты ненормальный! Ты восстал против всего родства!» Но для меня было важно не восстать против ­Бога.

— Что вы делали дальше?

— Я молился Богу, понимал, что нахожусь в Его руках, согласен был ехать, куда Он скажет. В Россию возвращаться — поеду в Россию.

В Шарлотте, в штате Северная Каролина, в 1999 году проходило общение выехавших из стран бывшего СССР, в основном там были из Совета церквей ЕХБ. Во время знакомства я рассказал свою историю, что я пресвитер, но пока служение ни в какой церкви не несу, думаю о переезде. После собрания ко мне сразу подошёл брат из Филадельфии и рассказал, что у них есть группа братьев и сестёр, ещё не организованная в церковь, они по разным церквам числятся, но все видят, что не туда идёт дело, переживают. Иногда собираются для молитвы. Меня пригласили приехать и посмотреть, познакомиться. Я сразу почувствовал расположение в сердце.

Мы приехали с женой, собралась группа. Братья и сёстры подтвердили, что нуждаются в пресвитере. Я рассказал о себе и заявил, что собрать церковь сейчас нетрудно. Но создавать ещё одну такую же церковь, как общины вокруг, — не стоит, лучше оставаться там, где кто есть. Если организовывать церковь — только по Священному Писанию, только после того, как проработаем материал об освящении. Они говорят: «Да, брат Андрей, мы так и хотим — идти только этим путём». Договорились встретиться через месяц, всё взвесить, обдумать и принять решение. Мы с женой только уехали, а нам вслед пишут, что уже жильё нашли, только приезжайте.

1 июля 1999 года мы переехали в Филадельфию. Группой около 20 человек собирались каждый вечер у нас в квартире, проходили материал об освящении, проповедовали, молились, общались. После этого пригласили двух пресвитеров — Александра Яковлевича Бровера и Александра Ивановича Казимирова — для того, чтобы организовать общину. Они приехали, поговорили лично с каждым членом церкви, меня избрали ответственным.

Сначала богослужения проходили в нашей квартире. Но вскоре соседи попросили нас не собираться больше такой большой группой, и мы арендовали помещение.

В 2024 году мы отметили 25-летний юбилей церкви. Двадцать четыре года я был ответственным пресвитером, а в прошлом году передал ответственность брату Борису Щербине. Сегодня у нас 195 членов церкви, 5 пресвитеров, 5 дьяконов. Храним Божью благодать, трудимся.

— Все ли ваши дети в церкви?

— У нас два сына и дочь. Когда мы переехали в Филадельфию, старший сын остался в Чикаго. Потом второй сын вернулся туда. Они создали свои семьи, оба члены церкви со своими жёнами и детьми.

Дочь жила с нами, заявила на крещение, но её вопрос отложили, и она перешла в свободную церковь, где её сразу крестили. Потом оставила собрание, вместе с группой молодёжи. Затем вышла замуж за человека вне церкви. Мы в очень хороших дружеских отношениях с ней, но от Бога она пока на расстоянии. Это наша печаль. Уповаем на Божью милость. Сейчас у нас с женой десять внуков, ждём одиннадцатого.

Особое переживание у нас — болезнь жены, ревматоидный артрит. Эта болезнь не лечится. Не раз молились с помазанием, но, похоже, Господь оставил такое жало во плоти. Несмотря на немощи, она всегда благословляет меня на служение.

— На съезде в 2005 году вы каялись за переезд в Америку. Расскажите об этом подробнее.

— Меня пригласили на съезд и сказали, чтобы я готовился участвовать. На сердце легло попросить прощения у братьев за своеволие, за то, что своим переездом принёс огорчение, так как чувствовал, что некоторые братья очень болезненно реагировали на эмиграцию. Кроме того, до 2002 года в Америке не было нашего братства, и очень много людей просто растворились в американских церквах. Это сейчас те, кто переезжают в Штаты, могут стать членами церкви в нашем братстве, а раньше так не было.

Когда я уезжал на съезд и сказал, что хочу покаяться, несколько братьев подходили ко мне и просили покаяться и за них. Покаяние на съезде было искренним, от всего сердца. Некоторым эмигрантам это не понравилось, потом высказывали мне своё недовольство.

Почему я не вернулся в Россию, если покаялся? Я был готов поехать в любое место, куда направит меня Господь. Но понял, что сейчас моё служение — быть пресвитером в Филадельфии, меня здесь поставил Бог. Я служитель Божий, мой дом на небе. А в Америке я как в долгосрочной командировке.

— Когда вы стали сотрудником и членом МСЦ ЕХБ?

— В Американском объединении четыре региона; Восточный регион — это Атлантическое побережье, я несу за него ответственность; Центральный регион; Северо-Западный регион; Калифорнийский регион. В 2018 году на июльском совещании меня ввели в сотрудники Совета церквей. В прошлом, 2024 году на апрельском совещании меня ввели в состав членов Совета церквей.

— Что бы вы хотели сказать в заключение?

— Мне в Писании нравится филадельфийская церковь. У неё нет замечаний от Бога, церковь немногочисленная, имеющая мало силы, но сохранившая слово терпения. И она готова к тому, чтобы быть восхищенной.

Прообраз Церкви Иисуса Христа — герой веры Енох. Он прежде своего переселения получил свидетельство, что угодил Богу. Моё желание — всегда и везде иметь важнейщий документ — свидетельство о богоугодной жизни.