Моё прекрасное недоразумение

Остров Кипр, что когда-то удостоился чести стать колыбелью прекраснейшей и любвеобильнейшей Афродиты, мягко и грациозно ступившей на его берега после появления на свет в окружении бурлящей морской пены, славился пылким и безграничным обожанием своей покровительницы, а нравы его жителей – навеянным ею любвеобилием, сладострастием и даже некой распущенностью. Верить подобным слухам или нет – дело каждого, однако Феодорос, регулярно проклинавший день, когда был рождён на ненавистном «острове разврата», ведал о том не понаслышке. Чувствительный и благовоспитанный юноша завидной красы, худощаво сложенный, однако одарённый лицом с прекрасными точёными чертами и взором проницательным, беспрепятственно и даже нехотя покорявшим любые сердца, едва ли не ежедневно становился невольным свидетелем, а то и жертвой вопиющей безнравственности и бесстыдства землячек, не гнушавшихся порой демонстрировать низменность своей натуры и увлечённо торговать телом прямо на многолюдных улицах. Феодорос питал глубочайшее отвращение ко всем замешанным в столь омерзительном занятии людям, в первую очередь к самим женщинам, а потому вёл всё более отшельнический образ жизни, стараясь свести любые взаимодействия с этими «животноподобными существами», как он нарекал их, к минимуму. Возненавидел он и богиню Афродиту, что была виновницей такого распутства на родной земле, и пускай не гласно, но желал, чтобы её статус покровительницы острова был безжалостно ликвидирован.

Свою возвышенную душу Феодорос посвятил искусству. Будучи талантливым и трудолюбивым творцом, он брал заказы на изготовление скульптур влиятельных мужчин – восхваляющих стальную силу духа портретов, воплощённых в камне. Однажды днём садился он за работу после вынужденного выхода на улицу, где ему вновь не посчастливилось столкнуться с похотливым гадством и в который раз проклянуть Кипр и его богиню-покровительницу. Скрипя зубами от ненависти и всепоглощающей ярости, он бормотал себе под нос, кропотливо отсекая первые куски мрамора ударами киянки по шпунту:

– Женщины! До чего же омерзительные создания! Да притом незаслуженно возведённые на пьедестал красоты, окутанные всеобщей любовью и восхищением. Вот же гадство! Как будто ослеплены их чарами эти недалёкие, попавшиеся на уду глупцы. Как можно не замечать столь явного малодушия и притворной кротости? Как можно убивать время на их фальшивые слова и улыбки, на весь этот разврат? Как же низко! – ненадолго он замолчал, обходя мраморную глыбу с другой стороны, но вскоре возобновил роптание: – Искусство – вот удел настоящего мужчины! Только искусство имеет вес и бессмертие! Женщины – ничто. Искусство – всё! Как жаль, что это невдомёк влюблённым болванам.

Выпрямив согнутые колени, Феодорос поднялся с места и отступил на пару шагов назад, осматривая получающееся творение. Острый прищуренный взгляд вмиг округлился. Редкий случай, когда лишь намечающийся плод его труда был уже далёк от первоисточника, как небо от земли. Талия выходила слишком тонкой для пожилого, фигуристого военачальника, заказавшего у него собственную статую, а лицо – слишком гладким, как у девицы или моложавого юноши, а не как у бородатого морщинистого старика. Шея – длинная стройная шея тоже даже отдалённо не походила на короткий, едва различимый пенёк на плечах воеводы. Неужто скульптора так поглотил гнев, что он позабыл всё своё умение? Или, думая о женщинах, он подсознательно начал высекать нечто, схожее с объектом своего презрения? Вздор! Да это проклятие какое-то!

Феодорос развернулся на пятках и едва ли не побежал в благоухающий сад, всегда навевающий спокойствие пылкому и впечатлительному разуму скульптора. Полной грудью поглощая свежий травянистый воздух, он остановился у белокаменного фонтана, в котором болтливо журчала, не смолкая, прозрачная вода. Феодорос несколько секунд смотрел вниз на своё расплывающееся рябью отражение, а затем резко окунул голову в прохладную водицу. Силы и решимость накатили молниеносной штормовой волной. Теперь-то ничто не отвлечёт скульптора от воплощения правильной задумки!

Вернувшись в мастерскую, Феодорос свежим взглядом окинул высекаемую фигуру и лишь разочарованно покачал головой. Исправить такое обилие ошибок будет крайне непросто, но творец настроен решительно: не хотелось бы, чтобы такой огромный и дорогой кусок мрамора был потрачен впустую. Схватившись за троянку, он приблизился к статуе, получше прицелился и вернулся за кропотливую работу.

До вечера из всё более пыльной мастерской доносились разной частоты стук, лязганье и медленные, сосредоточенные щелчки. Наконец, когда первые сумерки положили сероватые тени на бледный мрамор, Феодорос опустил руки с инструментами и устало выдохнул, вытирая медленно ползущие по лбу и вискам капельки пота. Настало время оценить долгожданный результат. Скульптор делает пару шагов назад и...

– А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Рёв отчаяния разнёсся едва ли не на всю улицу, заставляя прохожих вздрогнуть и обернуться, детей – на мгновение прекратить беготню и замереть на месте, позабыв игры, а одну несчастную хозяйку по соседству – под горестные причитания выронить из рук разлетевшуюся вдребезги амфору с оливковым маслом.

Старые ошибки в пропорциях вовсе не были устранены, напротив – они стали ещё более заметны, точно выделены жирным акцентом, убивая всю надежду на их устранение. Вместо крепкого, закалённого годами сражений тела бывалого воеводы скульптура обратилась в нечто худосочное, юное и даже изящное! Плавные изгибы фигуры, упругая на вид кожа, не грозно, а грациозно поднятая рука с плавными, будто бы сглаженными очертаниями мускулов. Это был далеко не эталон боевой силы и героизма, нет... Однако привычного презрения скульптора он на удивление не вызывал. Напротив, загадочно манил к себе, безмолвно умоляя продолжить работу над собой. И Феодоросу ничего не оставалось, кроме как подчиниться и довести до ума это прекрасное недоразумение – военачальника уже всё равно было невозможно спасти.

Скульптор сам не заметил, как подобно смертоносной волне цунами его с головой залестнуло вдохновение. Позабыв обо сне, еде и отдыхе, с невиданным для себя запалом он трудился над мраморным изваянием несколько дней и ночей к ряду. Смоляные волосы безобразно торчали в разные стороны, каменная пыль оседала на них и липкой от пота коже, а под отекающими красными глазами на бледной полупрозрачной коже образовались тёмно-лиловые мешки, но летящему на крыльях вдохновения мастеру до всего этого совершенно не было дела. В его мире ничего этого, как и времени, попросту не существовало: был только одухотворённо-опьянённый разум, умелые руки и то, что совсем скоро станет его самой лучшей, поистине шедевральной работой.

Лишь когда огненно-рыжие лучи, скользящим прикосновением украсившие стены мастерской, известили о начале пятого дня беспрестанной работы, Феодорос позволил себе свободно выдохнуть и, отступив на несколько шагов, оглядеть своё детище с головы, увенчанной тончайшей резьбы цветами, до миниатюрных босых пят. В зрачках тотчас заиграли торжествующие блики, мгновенно рассеивая сгустившийся в них туман усталости, а инструмент выпал из дрожащих рук, звонко отскакивая от пола. Он не ошибся, помыслив о том, что эта работа станет лучшим из его творений. Более того: в этот самый миг он не имел и тени сомнения, что ничего прекраснее ещё никогда не существовало во всём мире – будь то творение рук человека или природы – да и никогда не будет существовать – это попросту невозможно. Идеальные пропорции, мягкие, в каких-то моментах даже немного детские, но в то же время выразительные черты лица, нежная, будто бы сотканная из бархата кожа, шелковистые прямые волосы до поясницы, чуть выпирающие аккуратные ключицы, длинные грациозные пальцы и... потерянный, немного томный взгляд из-под нависших бровей, от которого нутро скручивалось в тугой узел. Несомненно, это был не человек – столь привлекательных людей просто не бывает на свете. Даже олимпийские боги, как был уверен Феодорос, едва ли могли состязаться в красоте с этим юношей – бесподобным воплощением гармонии и эстетики. И самое невероятное чудо, самая будоражащая прелесть в том, что это творение не было безупречной, но бездушной пустышкой, что годится только для украшения сада, храма или дворца. Для Феодороса высеченный в камне утончённый красавец был не декоративным, а самым настоящим! Даже более настоящим, чем пол под ногами, чем воздух, от трепетного волнения поступающий в его лёгкие через раз. Даже более настоящим, чем он сам.

Время потеряло счёт, пока Феодорос пожирал оценивающим, но полностью удовлетворённым взглядом статую, и сердце его стучало всё громче, а в голове навязчиво крутилось одно-единственное слово – σαλεύω [салево] – взволнованный, потрясённый, возбуждённый. Новое необузданное чувство, без стука ворвавшись в его холодное чёрствое сердце, в неравной борьбе одерживало верх над скептичным молодым скульптором. И как он ни старался отмахнуться, закрыться, избавиться от него, в глубине души он прекрасно осознавал, что пропал в нём окончательно и бесповоротно. Не желая обличать эту тайну слишком явно, он сократил засевшую в голове мысль до одной первой буквы и нарёк чарущее творение просто и коротко – Сигмой.

Сигма даже отдалённо не походил ни на одну из прежних работ Феодороса – скульптору нравилось восхвалять в своих творениях силу и величие человека, его превосходство над другими, будь то мускулистый воин, с решительным, яростным оскалом рвущийся в бой, или гордо оглядывающий свои владения император с мудрейшими думами, запечатлёнными на сморщенном лбу. Сигма ни одной из этих особенностей не обладал. Хотя небольшие, сглаженные бугорки мышц на его плечах всё же были заметны, сами по себе руки выглядели тонко, особенно в запястьях, настолько, что могли быть запросто опоясаны двумя решившими обхватить их пальцами. Стройное тело не украшали ни боевые ранения, ни груды мускулов, ни иные характерные следы мужества. Поза и лицо не выражали никаких глубоких размышлений, никакого могущества и жажды управлять кем бы то ни было. Юноша выглядел безобидным и даже в какой-то степени хрупким, застывшим где-то в моменте между непониманием и удивлением: он оглядывался через плечо и почти невесомо касался кончиками пальцев верхней части груди около шеи, а губы были чуть разомкнуты, образуя небольшую щёлку между ними. Что вызывало в нём это растерянное недоумение? Внезапный оклик посреди улицы, необычное явление природы или, может, чересчур пристальное внимание молодого творца?.. Мимика, эмоции, жесты Сигмы были такими живыми, такими настоящими... Он не пытался казаться тем, кем не является – мудрее, свирепее, опаснее. И было в этой простоте что-то подкупающее своей обворожительной искренностью. Сигма, словно вобрав в себя лучшие черты мужского начала и женского, детства, юности и зрелости, был прекрасен. Его не совсем стандартная внешняя красота переплеталась с внутренней, струящейся откуда-то изнутри незримым, но подсознательно ощущаемым потоком – таких притягательных флюид его создатель никогда прежде не замечал ни у одного живого человека.

Медленной осторожной поступью, словно боясь потревожить Сигму неосторожными звуками и нарушить их маленькую идиллию, Феодорос обходит своё творение, жадно пробегает взглядом по худым лопаткам, напоминающим маленькие, робко прорезающиеся на спине крылышки, плавному изгибу поясницы, чуть выпирающим по бокам краям тазовых костей, округлым, мягким на вид ягодицам с маленькой складочкой кожи под ними. Однако стоит пальцам благоговейно коснуться бледной плоти – и ледяной мрамор рассеивает пелену грёз, напоминая о том, что Сигма – лишь каменное изваяние. Казавшийся таким тёплым и живым, он был жёстким и совершенно неподатливым под алчущей рукой своего мастера. И от этого душила, комом вставая поперёк горла, обида неимоверная.

Это временное помешательство, излишнее самовосторгание после изнурительного творческого процесса – так твердил сам себе Феодорос, когда в очередной раз не мог отвести взгляда или оторвать рук от манящей мраморной фигуры. Это пройдёт, как только он вдоволь налюбуется своим самым ярким достижением, а затем опять вернётся к поискам, чтобы создать нечто ещё более великолепное. Однако сменяли друг друга дни, недели, но одержимость скульптора кротким юношей, вопреки его собственным ожиданиям, вовсе и не думала утихать. Напротив, Феодорос чувствовал, как сходит из-за этого мальчишки с ума. Буквально. Рядом с Сигмой он становился сам не свой: вечно спокойный и даже немного угрюмый, он внезапно начинал улыбаться, а то и вовсе смеяться, не имея ни единой на то причины; не помня себя, начинал напевать что-то на всю мастерскую, пританцовывая; а потом вдруг кричал громко, отчаянно, подобно раненному насмерть зверю, сжимал голову руками, запускал пальцы глубоко в пряди и резко дёргал их, падал на пол, к ногам скульптуры, шептал что-то несвязное, проводя ногтями по белоснежным мраморным икрам и голеням, словно хищник, запустивший когти в свою жертву; а затем оставлял поверх невидимых царапин частые-частые поцелуи. Подтягивался, прижимался грудью и щекой к ледяной ноге Сигмы, чувствуя, как внутри вспыхивал самый настоящий пожар, обнимал её, медленно поглаживал вверх-вниз, точно самое драгоценное сокровище на земле, и сидел так часами напролёт, не замечая ни бега времени, ни смены дня и ночи за зашторенным окном, ни даже пытавшихся прорваться в мастерскую заказчиков. Мир Феодороса необычайно быстро и внезапно сузился до одной-единственной статуи, и более ничего, кроме неё, он не желал замечать.

Дальше – больше. Безумие Феодороса крепчало, и уже спустя несколько недель он со всей пылкостью влюблённого одаривал мраморное изваяние теми книгами, которые, как он был уверен, наверняка бы заинтересовали такого юношу, милыми безделушками с рынка и – как он тоже был почему-то уверен – его любимыми цветами – наполняющей всю мастерскую лёгким сладковатым ароматом сиренью*. На пальцах Сигмы вскоре начали красоваться перстни с драгоценными камнями, на шее – диковинные подвески, на голове – новые венки из уже настоящих листьев и цветов. Зачастую Феодорос сам зачитывал вслух своему возлюбленному купленные для него книги, время от времени старался удивлять его, рассказывая с непривычной для себя выразительностью стихи собственного сочинения и даже воспевая баллады о неземной красоте Сигмы и о своей безграничной любви. Покидая мастерскую, чтобы вскоре вернуться с новыми подарками для своего первого и единственного, Феодорос на прощание непременно целовал его в щёку и острый конец плеча, а иногда, медленно ведя ладонью от области за ушком по вытянутой шее до груди, приникал губами на долгое, но мигом пролетавшее время к припухлым, но всё же твёрдым и бескровным губам.

Однако ж, ещё не совсем лишившись рассудка, Феодорос ясно понимал, что его любовь удручающе безответна. Немая холодность, что была единственной реакцией Сигмы на любые его знаки внимания и поступки, ранила, точно ножи, метаемые прямо в сердце. Жестокая шутка судьбы – не иначе: Феодорос впервые был готов не думать о себе, своих принципах и делах, впервые хотел ухаживать и заботиться, отдавать всего себя другому человеку, даже совершать подвиги ради него, но всё это было тщетно, как ни крути, когда твоя цель, смысл существования и муза – натурально глухой и немой камень.

Но не был бы самим собой Феодорос, если бы отступился от того, что стало центральной идеей всей его жизни. Даже если это значило идти наперекор всему земному миру, здравому смыслу или могуществу богов. Феодорос твёрдо знал одно: Сигма слишком великолепен и любим, чтобы оставаться в жёсткой и непреступной каменной оболочке.

Тем временем на Кипре настал день праздника обожаемой покровительницы Афродиты. Шумные толпы паломников, местных жителей и гостей острова наполнили улицы, медленно стекаясь к храму богини любви и красоты, чтобы вознести свои молитвы о любовных свершениях. Люди наперебой громко просили кто о муже, кто о жене, кто о верности партнёра, кто о взаимности, кто об избавлении от непринятых чувств, а кто и вовсе о смирении и успокоении. Разные голоса, разные мольбы гулом стояли в голове Феодороса, что пытался просочиться сквозь сотни или даже тысячи прихожан на огромной площади к самому её сердцу. Его просьба не так проста, как у них, и очень важна, потому он не мог позволить ей потонуть в этом хаотичном гаме воплей и стенаний. Дорога до храма стоила ему полностью оттоптанных ног, нескольких синяков под рёбрами и двух или трёх часов времени при всей его напористости и устремлении. Кажется, после такого путешествия он, невзирая на празднество, посвящённое любви, ещё больше преисполнится ненавистью к роду людскому. Но ради Сигмы, ради его драгоценного мальчика, он готов вынести и не такое наказание.

Наконец он достиг пронаоса, где его – не очень-то гостеприимно – скрещенными копьями встретили хмурые стражники. Однако щедрые горсти монет, сунутые каждому из них в ладонь, легко разрешили этот конфликт, и вот Феодорос уже стоял под величественными потолками святилища Афродиты, где ему пришлось ещё несколько минут забалтывать обеспокоившихся приходом постороннего жриц. Ещё никогда ему так на руку не играла приятная внешность и гипнотический взгляд, перед которым даже служительницы храма не могли устоять.

В конце концов он оказался на коленях перед культовой статуей Афродиты. Как человек, влюблённый в дело всей своей жизни, и весьма опытный мастер, он не мог не окинуть её хотя бы на несколько мгновений придирчиво изучающим взглядом, подмечая тонкую и, очевидно, колоссальную работу скульптора над каждой грациозно стелящейся по телу складочкой, каждой изысканной деталью многочисленных украшений, каждым самобытным локоном вьющихся волос. Одобрительно кивнув про себя, он всё же опустил голову ниц и заговорил с богиней глубоким шёпотом:

– О, великая Афродита! Верит народ, что в день своего празднества ты великодушно исполняешь заветные желания отчаянно жаждущих любви. Так прояви же милосердие – исполни единственное желание несчастного художника, потерявшего голову от любовного недуга! Молю тебя о том, чтобы...

На последних словах Феодорос, словно в один миг потеряв нить своего монолога, начал заикаться. Это не было похоже на него – размеренно текущий голос всегда звучал твёрдо и монотонно, даже в минуты страха или растерянности. Но в этот раз... Феодорос огляделся. Жрицы, поглощённые служением богине, уже не обращали на него внимания и возносили свои молитвы перед той же статуей, стоя на коленях несколько поодаль. Кажется, они не могли слышать его с такого расстояния, но отчего-то произнести своё заветное желание вслух Феодорос никак не решался. Это ведь настоящее безумие! Вдруг Афродита разгневается на такую «неправильную» любовь и в наказание горе-скульптору обратит обожаемое творение в пыль? От этой мысли на лбу проступают холодные капли пота. Нет, он не допустит ничего подобного! Очевидно, нужно быть предельно осторожным в своих мечтах.

– Молю тебя, пусть... – пауза. Медленный вдох, секунды на раздумия и дрожащий выдох. Сжатые кулаки. – ...пусть у меня появится партнёр... или партнёрша, что будет один в один как созданное мной последнее изваяние. Чтобы всё до мелочей в нём или в ней вторило этой мраморной фигуре. Молю тебя об этом, богиня! Даруй мне этого человека – живого, дышащего, настоящего, – и я до конца дней своих стану верным тебе рабом, воспевающим силу любви и красоты в искусстве!

Афродита внимала этой молитве, и губы её растягивала всё более широкая улыбка. Она отлично знала, чего на самом деле хотел Феодорос. Давно ей не бывало так весело, так отрадно при виде очередного просителя. Её план, жестокий коварный план сработал блестяще. Даже лучше, чем она ожидала. Да, заставлять скульптора полюбить собственное творение, едва не сведя его этим с ума, было радикальным поступком, но богиня не прощала пренебрежения и непочтения по отношению к себе, о коих смел помыслить Феодорос, преисполненный ненавистью к прекрасному полу и любовным утехам. Кроме того, Афродите больно было видеть, как один из самых красивых, образованных и талантливых молодых людей её острова решил навсегда отречься от любви, не познав всей её живописной глубины, внутреннего жара и боли. О-о-о нет, она не допустит. Даже если сам герой истории был бы не против такой судьбы.

Длинные белые свечи, тесным полукругом обступившие могучую статую, внезапно вспыхнули стократ ярче, с хищной яростью раздирая когтями зарева царивший под храмовой крышей полумрак и вознося пляшущие огненные столбы едва ли не до самого потолка. Феодорос разинул рот и тотчас подскочил на ноги, не веря собственным глазам, но, предвкушая какое-то грандиозное чудо, под испуганное аханье жриц сорвался с места и сломя голову помчался обратно домой. Он не разбирал дороги, не помнил, как смог обратно протиснуться сквозь многолюдную толпу у храма, сколько времени это заняло, не помнил даже, сбил ли он кого-то с ног по пути, хотя наверняка это случилось не раз.

Ворвавшись в мастерскую, он остолбенел на пороге, жадно вдыхая воздух полной грудью и вглядываясь в знакомое пространство. В небольшой комнате всё было точно так же, как сегодня утром, когда он уходил на праздничный молебен. И Сигма, белый и неподвижный, так же стоял по центру комнаты, через плечо растерянно оглядываясь на пришедшего Феодороса, будто бы тот застал его врасплох. И никогда ещё он не казался таким ледяным и недосягаемо далёким, как в этот самый момент.

Глаза стало пощипывать от обиды и несправедливости. Неужели всё безнадёжно? А как же знак, ниспосланный самой богиней в храме? Свечи? Не просто так ведь в один миг к небесам устремилась целая колоннада огня?

Ноги ощущались ватными, неподатливыми, утратившими твёрдую костную опору и более негодными для передвижения – как в кошмарном сне, когда в момент стремительно надвигающейся опасности, как ни старайся, не можешь и пальцем пошевелить. Кое-как превозмогая эту слабость, Феодорос нетвёрдой походкой приближается к статуе. Голова медленно поднимается, и он долго вдумчиво глядит в белые неподвижные глаза напротив. В этих глазах – удивительно противоречивое сплетение огонька живых чувств и холодного, мёртвого равнодушия. Мнимая искренность камня против по-настоящему надломленного, тяжёлого взгляда человека, оказавшегося на грани отчаяния.

Феодорос падает, раздирая колени так и не подметённой после завершения работы каменной крошкой, но не замечает боль; тянет руки к мрамору, хватается за тонкую лодыжку Сигмы так цепко, как если бы она была его последним спасением на этой земле. Сжимает в ладони и ласково скользит по гладким поверхностям его бедра, ложбинки под коленом, икры. С каждой минутой красивые аметистовые глаза всё больше тускнели, серая дымка уныния обволакивала их, стремительно поглощая живые краски.

Однако в момент, когда, казалось, молодой творец совсем потух, его глаза вдруг вспыхнули зловещим огнём, а ладони сами собой сжались в кулаки. Феодорос спешно поднялся на ноги и, не отводя испепеляющего взгляда от Сигмы, принялся шерудить рукой по столу с инструментами. Нащупав там железную киянку, он с бешеной силой сжал её в ладони до побеления костяшек. Внезапно и неотвратимо в нём вспыхнуло желание покончить с муками, уничтожив злосчастную статую раз и навсегда – лишь бы больше никогда не видеть этих идеальных форм, этих пленяющих глаз, этих манящих губ. Феодорос обхватывает рукоять киянки обеими ладонями, резко заносит над левым плечом, замахиваясь. Зубы сжимаются почти до скрипа, когда он, прицеливаясь, напоследок осматривает мальчишку, что испуганно таращится на него в ответ и, как могло показаться, дрожит. Руки трясутся от напряжения, дыхание становится частым, и... слышится глухой удар киянки о пол позади Феодороса. Отпустившие её пальцы ныряют в волосы по обеим сторонам головы, запястья сдавливают пульсирующие виски. Даже мысль о том, чтобы нанести вред Сигме, бросает в холодное оцепенение. Каким бы сильным ни было желание расправиться со своей мраморной слабостью, духа на такой поступок у Феодороса в жизни не хватит.

Взвыв от собственной беспомощности, Феодорос кидается к статуе, обхватив одной рукой её стройный торс, другой – крепкую шею, и судорожно, почти не глядя покрывает холодный лик поцелуями, часто и коротко касаясь трясущимися губами висков, скул, бровей, век, переносицы, пока его собственные щёки, краснея, покрываются сетью бегущих вниз к подбородку солёных канальцев.

Десяток поцелуев, сотня... может даже несколько сотен... И Феодорос, кажется, ещё сильнее сходит с ума, ощущая, как мрамор стремительно нагревается и тает под его слегка похолодевшими губами. Но такого ведь быть не может – не восковая, чай, фигура перед ним! Феодорос приоткрывает глаза – и тут же широко распахивает их, увидев настоящее волшебство: белёсое личико Сигмы в тех местах, где жадные губы касались его особенно долго, обретало живой оливковый оттенок и упругую мягкость настоящей человеческой плоти! У него получается?.. Получается! Феодорос пылко, почти с яростью целует нос со всех сторон – и подбородком ощущает постепенно набирающие силу токи щекочущего дыхания; упоительно зацеловывает губы – и с них доносится тихий рассеянный вздох. Проходит не более пятнадцати минут – и весь Сигма, с головы до пят, был расцелован, согрет и размягчён.

Феодорос не может поверить своему счастью – уж не во сне ли происходит такое диво? Не развеется ли мираж с первыми лучами рассвета, оставив после себя только пустую мастерскую, серую тоску и щемящую боль в сердце? Он вцепился зубами в собственное плечо, в тревоге изо всей силы сжал челюсти – боль пронеслась по телу бодрящей волной, но, к безграничной радости, ничего не стёрла: его творение, стоя перед создателем, переминалось с ноги на ногу, с любопытством озиралось по сторонам и нервно перебирало пальцами кончики окрасившейся сиренью половины волос. Его грудная клетка мерно поднималась и опускалась. Феодорос схватил его предплечие и под удивлённый вздох юноши поднёс к своему лицу, с трепетом и нежностью коснулся губами хрупкого запястья, чувствуя, как скорое биение пульса отмеряло первые секунды новой жизни. Сигма жил – и в этом не оставалось ни малейших сомнений.

Феодорос, управляя рукой Сигмы, словно корабельным штурвалом, притянул его ладонь к своему лицу и прильнул к нежным тонким пальчикам щекой, переплетая их со своими, огрубевшими от работы с камнем. Он блаженно прикрывает глаза и шепчет с упоением:

– Спасибо тебе, Афродита, спасибо, величайшая из богов! Никаких слов не хватит, чтобы описать мою благодарность и бесконечное почтение твоей чудотворной силе! Отныне и во веки веков я становлюсь покорным твоим рабом!

Большие серые глаза Сигмы тем временем с любопытством наблюдают, как Феодорос проникновенно возносит эти клятвы, как проворно двигаются его губы, как трепещут чёрные ресницы; вздрагивает, когда тот крепче сжимает его ладонь в своей, когда веки медленно поднимаются, открывая полный безумного обожания взгляд, направленный прямо на него. От этого взгляда по спине юноши толпой пробегают мурашки, предупреждая о неведомой опасности, но не успевает он ничего сообразить, как Феодорос склоняется над ним, порывисто утягивая в полный страсти и вожделения поцелуй, о котором так давно мечтал каждый раз, когда с трепетом оглаживал неподатливые мраморные губы, воображая, как однажды они станут самыми мягкими и сладкими на свете – прямо на его собственных губах.

Сначала Феодорос чувствует жар. Жар, стремительно наполняющий всё его тело, обжигающей лавой растекающийся по венам, спустя томительные месяцы ожидания наконец прорвавшейся бурным фонтаном наружу, уничтожая при этом всё, что встанет у неё на пути. Наверное, впервые в своей жизни рационалист и логик не слышал даже отголосков обычно несмолкающего разума, полностью оглушённый биением пульса в висках и вдрызг опьянённый проказницей эйфорией.

Однако в момент вся фантастическая идиллия Феодороса рушится одним толчком в грудь – достаточно резким и сильным, чтобы он, едва не потеряв равновесие, отступил на пару шагов назад, распахивая глаза в недоумении и тревоге. Сейчас Сигма перед ним выглядит как дикий зверёк: все мышцы напряжены в готовности бить или бежать, но в глазах – чистый страх и непонимание происходящего. Тяжёлое дыхание, покрасневшая нижняя губа, мелкая дрожь по телу... Даже в таком состоянии он выглядит как совершенство. Он и есть совершенство – уверен Феодорос, несмотря на то, что это совершенство только что без жалости с размаху разбило его сердце.

Столько преград осталось позади, столько мук, бессонных ночей и стенаний; даже божественное чудо в конце концов оказалось на стороне одержимого светлым чувством творца... Но неужели даже оно не может поспособствовать счастливому финалу его истории? Неужели... это ещё не всё?

Феодорос протянул руку к Сигме, желая коснуться его лица снова, но юноша тут же отпрянул, упорно держа дистанцию. Он напоминал кота, которого только принесли в новый дом – эта ассоциация не могла не вызвать у Феодороса нежную улыбку. Такой трогательный и беззащитный...

Их история любви началась заново. Феодорос был даже рад, что мог вновь одарить и взлелеять дорогого сердцу человека – на сей раз уже живого, способного отвечать на его ухаживания. Однако и здесь Феодороса поджидал провал.

Взгляд Сигмы оставался пустым, даже когда он получал в дар свои любимые цветы и угощения. Со временем он начал покорно принимать осторожные прикосновения и ласки своего создателя, но никогда ни в едином его жесте не проскальзывало желания ответить на них взаимностью. Он читал книги, которые приносил ему Феодорос, но выглядел всё равно бесконечно скучающим: казалось, они ни радовали, ни разочаровывали его. Сам Сигма на любопытство дарителя давал весьма скудные отклики: в основном говорил, что прочитанное занятно, но каких-то примечательных моментов, которые зацепили его, выделить не мог. И Феодороса это каждый раз вводило в ужасное недоумение. И сильно огорчало. Хотя Сигма дышал, двигался, мягко и приятно ощущался под пальцами, он будто бы по-прежнему оставался камнем. Его сущность вовсе не изменилась – лишь вывернулась наизнанку.

Любовь и красота, как оказалось, поистине жестоки и беспощадны.

Однако и такой, казалось бы, безнадёжный исход не сумел отравить тягу Феодороса к Сигме: тихо любуясь им, пока вдумчивый взгляд бегал по страницам книги, пока на красивое стройное тело примерялись новые наряды и украшения, он твёрдо для себя решил: нужно во что бы то ни стало пробить эту несокрушимую на первый взгляд стену и добиться их общего счастья. Любой ценой.