«Моя собственность.»

– Кто этот Чимин? – спросил он, возвращаясь к шее. Его губы нашли место чуть ниже уха, и Сокджин вздрогнул, чувствуя, как по телу разливается жар.

– Друг, – с трудом выдавил омега, но голос его уже сорвался на хрип. Чонгук недовольно рыкнул и впился зубами в нежную кожу на изгибе шеи, сразу же оставляя глубокий, влажный след. Боль смешалась с удовольствием, и из горла Сокджина вырвался полустон-полувздох.

– Не друг, – проговорил Чонгук.

отрываясь, чтобы оценить дело рук своих. На коже уже проступала яркая багровая отметина – засос, который будет красоваться не меньше недели. – Просто знакомый. А ты мой. И когда ты это забудешь, я буду напоминать. Снова и снова.

Он развернул Сокджина, прижимая его грудью к спинке дивана, и принялся стягивать с него брюки. Ткань легко поддалась, соскользнув вниз по длинным ногам, обнажая бёдра, туго обтянутые тонким бельём. Чонгук замер на мгновение, глядя на открывшуюся картину: узкая талия, изящный изгиб спины, ягодицы, упругие и круглые, которые он так любил сжимать. Его ладони легли на них, крепко, почти болезненно сжали, и Сокджин зашипел, упираясь лбом в мягкую обивку.

– Ты говорил с ним, – каждое слово Чонгук сопровождал движением, сжимал бедра, оставляя первые синяки. – Смеялся. Смотрел на него так, как должен смотреть только на меня.

– Ты параноик, – выдохнул Сокджин, пытаясь повернуть голову, но сильная рука на затылке удержала его на месте.

– А ты слишком дерзкий для омеги, который не отдал своему альфе сегодня должного внимания.

Чонгук рывком снял с него бельё, и Сокджин остался полностью обнажённым, прижатым к спинке дивана, чувствуя, как воздух касается разгорячённой кожи. Альфа навис сзади, и Сокджин ощутил его возбуждение даже через ткань брюк – твёрдое, горячее, нетерпеливое. Чонгук одной рукой придерживал его за талию, а другой быстро расстегнул ремень и ширинку.

– Скажи мне, – потребовал он, прижимаясь к спине Сокджина всем телом. Его губы снова нашли шею, впиваясь в другой участок, симметрично первому, оставляя ещё один засос. – Кому ты принадлежишь?

– Себе, – с вызовом ответил Сокджин, хотя его тело уже предательски дрожало, предвкушая то, что должно было случиться. Чонгук усмехнулся, и в этой усмешке не было веселья.

– Неправильный ответ.

Первый палец легко вошёл, без лишней подготовки, Сокджин был уже достаточно возбуждён, чтобы принять его, и из его груди вырвался сдавленный крик, в котором смешались боль и наслаждение. Чонгук замер на секунду, давая привыкнуть и следом добавил еще, пальцы свободной руки впились в бёдра омеги, оставляя багровые пятна. А потом Чонгук начал двигаться – первые толчки пальцев в горячую дырку, растягивающие и глубокие, каждый толчок заставлял Сокджина сжимать пальцы на обивке дивана.

– Ты… невыносим, – прошептал Сокджин, пытаясь отдышаться, но Чонгук только усилил темп. Его рука переместилась с талии на ягодицу, сжала её с такой силой, что омега вскрикнул – на коже наверняка останутся отпечатки пальцев. Альфа наклонился, кусая плечо, оставляя зубами следы, которые будут напоминать о себе ещё долго.

– Кто это сделал? – рыкнул Чонгук, вбиваясь в него с каждым словом. – Кто оставляет эти метки? Кто имеет право?

– Ты, – выдохнул Сокджин, наконец сдаваясь. Его строптивость таяла под напором альфы, превращаясь в тягучую, сладкую покорность, которую он позволял себе только с ним. – Только ты, мой альфа.

Но Чонгуку было мало слов. Он хотел, чтобы это было написано на теле. Он снова переместил ладонь на шею Сокджина, нащупывая пульс, и принялся оставлять засос за засосом, спускаясь от уха к плечу, потом к лопаткам. Каждая отметина была яркой, влажной, болезненно-сладкой. Сокджин чувствовал, как его кожа горит под губами мужа, как каждое прикосновение отдаётся внизу живота волной удовольствия.

– Чимин, – вдруг произнёс Чонгук, и Сокджин вздрогнул от неожиданности. – Он когда-нибудь прикасался к тебе?

– Нет, – выдохнул омега, качая головой.

– Он знает, как ты стонешь? Как выгибаешься, когда я трахаю в тебя? – Чонгук добавил ещё один пальц, растягивая податливую дырочку быстрее, не без аккуратности, и Сокджин застонал громче, его руки соскользнули с дивана, и он повис на одних руках альфы.

– Нет… Боже, нет…

– Потому что это знаю только я, – прорычал Чонгук. – И никто другой. Запомни это, Сокджин. Запомни своим телом.

Когда с растяжкой было покончено, а парень и так уже с трудом стоял на дрожащих ногах, по комнате раздался звук звенящей бляшки ремня, а следом скрежет молнии на брюках. Альфий член, давно требующий внимания и налитый полым желанием, крепко стоял. Прижимаясь им между сладостных ягодиц младшего, Чонгук притянул младшего к себе, заставляя практически лечь к себе на грудь.

– Ты мой, – сказал Чонгук и наконец проник внутрь горячей дырки Сокджина. – Моя сучка.

Он снова сжал ягодицы, надавив так сильно, что омега вскрикнул – на коже уже наливались багровые синяки, которые потом будут болеть при каждом движении. Но Сокджин не просил остановиться. Наоборот, он откинул голову назад, подставляя шею для новых поцелуев, и его стоны становились всё громче, всё бессвязнее.

– Я твой, – прошептал он, когда Чонгук снова впился в его губы и грубо толкнулся бёдрами вперёд. – Т-только твой. Никогда… никогда не сомневайся.

Чонгук не желал сдерживаться, потому сразу сорвался на грубые, резкие толчки, слыша вскрики и жалкое хныканье омеги. Оба прекрасно понимали, что такой секс, когда животное желание берет над ними вверх - нравится обоим. Чувствуя, как Сокджин сжимается вокруг члена, как его дыхание сбивается, а мышцы напрягаются. Чонгук стал ритмичнее насаживать омегу на свой член, каждый раз попадая по простате и заставляя Джина скулить, и плакать, от того насколько ему было хорошо, от чувства как ему нравится быть послушной омежкой своего альфы, и от осознания того, как хорошо его берут.

Когда Сокджин выгнулся, с криком достигая разрядки, Чонгук последовал за ним, глубоко изливаясь в горячее нутро, оставляя в нём своё семя, своё окончательное доказательство.

Они замерли, тяжело дыша. В комнате стало тихо, только стук сердца отдавался в ушах. Чонгук медленно, осторожно вышел, и Сокджин тут же обмяк, сползая по спинке дивана. Альфа поймал его, не давая упасть, и, подхватив на руки, перенёс на кровать, которая стояла в углу спальни, примыкающей к гостиной.

Сокджин лежал на спине, растрёпанный, покрытый багровыми отметинами: шея была усеяна засосами, некоторые уже начинали темнеть; на бёдрах и ягодицах проступали чёткие отпечатки пальцев Чонгука – следы того, как крепко он держал его. Но в глазах омеги не было боли или сожаления – только удовлетворение и странное, почти детское спокойствие.

Чонгук сел рядом, тяжело дыша. Его костюм был измят, а на лбу выступила испарина. Он посмотрел на Сокджина, и ревность, ещё недавно сжигавшая его изнутри, отступила, сменившись глубочайшей нежностью и раскаянием за свою грубость.

– Ты как? – спросил он хрипло, проводя ладонью по влажному лбу омеги.

– Живой, – усмехнулся Сокджин, но в его голосе слышалась усталость. – Хотя, кажется, у меня скоро будет синяк в виде твоей ладони на заднице.

– Прости, – искренне сказал Чонгук, наклоняясь и целуя его в уголок губ. — Я.. я не должен был так. Просто когда я увидел вас сегодня.. Ты так на него смотрел.

– Я на него смотрел как на младшего брата, которому нужна поддержка, – перебил Сокджин, поднимая руку и проводя пальцами по щеке Чонгука. – А ты, большой, сильный альфа, ревнуешь к мальчишке. Это даже мило, если не считать последствий для моей задницы.

Чонгук не удержался от смеха, и напряжение окончательно ушло. Он снова поцеловал Сокджина, на этот раз мягко, без напора, и поднялся с кровати.

– Лежи, – приказал он, но голос уже не был властным, скорее заботливым. – Я сейчас.

Он ушёл в ванную и через минуту вернулся с тёплым влажным полотенцем и восстанавливающим кремом из аптечки. Сокджин наблюдал за ним из-под полуприкрытых век, как Гук обтирает его тело, и в его взгляде читалась нежность, которую он редко показывал.

Чонгук осторожно, почти благоговейно начал очищать кожу омеги. Он аккуратно промокнул следы на шее, затем перевернул Сокджина на живот и принялся обрабатывать синяки на ягодицах. Его прикосновения были мягкими, контрастируя с той силой, которую он применял всего несколько минут назад. Он наносил крем круговыми движениями, стараясь не причинять боли, и Сокджин довольно мурлыкал, уткнувшись лицом в подушку.

– Ты дурачьё, – пробормотал Сокджин, когда Чонгук переключился на его спину. – Если ты хотел, чтобы я проводил с тобой больше времени, мог бы просто сказать.

– Я альфа, – усмехнулся Чонгук. – Нам не положено просто говорить. Мы должны доказывать.

– Доказывать, что у тебя самый красивый и строптивый омега во всём городе? – Сокджин повернул голову, – Ты уже доказал. Можешь быть спокоен.

Чонгук закончил, убрал аптечку и лёг рядом, притягивая мужа к себе. Сокджин устроился у него на груди, чувствуя, как ровно бьётся сердце альфы. От него пахло деревом, потом и чем-то родным, домашним.

– Завтра я приглашу Чимина в гости, – тихо сказал Сокджин, не открывая глаз. – Познакомлю вас официально. И тогда ты увидишь, что между нами ничего нет.

– Хорошо, – так же тихо ответил Чонгук, целуя его в макушку. – Но если он снова будет на тебя так смотреть..

– Чонгук.

– Шучу. Или нет. Увидим.

Сокджин фыркнул, но не стал спорить. Он чувствовал, как боль в теле постепенно утихает, сменяясь приятной истомой. Следы, которые оставил на нём муж, будут напоминать о себе несколько дней – на шее, на бёдрах, на ягодицах. И каждый раз, смотря в зеркало, он будет вспоминать эту ночь. И свою принадлежность.

А за окном уже совсем стемнело, но в небе ещё теплились последние отблески весеннего заката – оранжевые, розовые, нежные. Они пробивались сквозь шторы и ложились на их переплетённые тела, освещая ссадины и синяки, которые больше не казались уродливыми. Они были метками, напоминанием о том, что страсть, ревность и любовь иногда ходят по одной дороге, оставляя на ней глубокие, но такие живые следы.

На утро Сокджин проснулся от того, что солнечный луч щекотал его нос. Он попытался сесть и застонал – всё тело ломило, особенно шея и ягодицы. Рядом никого не было, но на тумбочке стоял стакан воды, таблетка обезболивающего и записка. Крупным, размашистым почерком Чонгука было выведено: «Завтрак на плите. Я на работе. Целую твои синяки. P.S. Чимина ждём в пятницу. Я буду милым».

Сокджин усмехнулся, беря в руки записку. Милым. Ну-ну. Он с трудом поднялся и подошёл к зеркалу в ванной. То, что он увидел, заставило его присвистнуть. Шея была в багровых пятнах – засосы разной свежести покрывали её от самого уха до ключиц. Некоторые уже начали желтеть по краям, но большинство выглядели так, будто их поставили только что. На ягодицах и бёдрах проступали фиолетовые отпечатки пальцев – следы того, как крепко его держали. Сокджин коснулся одного из них и поморщился от лёгкой боли, но в его глазах зажглась знакомая искра.

«Сволочь, – подумал он с любовью. – Но моя сволочь».

Он натянул халат, который оставил для него Чонгук, и пошёл на кухню. Завтрак действительно ждал его на плите – омлет с овощами, тосты и свежевыжатый сок. Сокджин ел медленно, наслаждаясь теплом, которое разливалось по телу, и думал о том, что вечером обязательно скажет Чонгуку, что тот дурак и собственник. А потом, возможно, снова позволит ему доказать свою правоту.

В конце концов, быть любимым так, чтобы тебя ревновали, доказывали, оставляли следы, а потом нежно залечивали их – в этом было что-то первобытное, настоящее, живое. То, что не давало усомниться ни в чьей принадлежности.

Только ему, Сокджину, принадлежало сердце этого большого, сильного, ревнивого альфы. И ради этого стоило стерпеть и синяки, и засосы, и его тяжёлые ладони на своей заднице.

Он допил сок, поставил чашку в мойку и, слегка прихрамывая, пошёл принимать душ, напевая под нос какую-то мелодию. Весна за окном набирала силу, обещая много солнечных дней, новых встреч и.ещё не одну бурную ночь.

А пока что на его теле цвели следы страсти, и каждый из них был красноречивее любых слов.

The end.