«Моя собственность.»

Весна в этом году выдалась щедрой на тепло. Воздух, ещё утром пахнувший сыростью и талым снегом, к вечеру просыхал, наполняясь терпкой сладостью первых почек и влажной земли, которая наконец-то освободилась от ледяного плена. Солнце клонилось к закату, разливая по небу густые мазки оранжевого, розового и лилового — такие яркие, что, казалось, их можно было потрогать рукой. Дороги, ещё недавно покрытые лужами, сейчас блестели лишь в некоторых местах, зеркально отражая размытые силуэты редких прохожих и становясь похожими на длинные, уходящие в бесконечность полотна, по которым так приятно было идти навстречу вечерней прохладе.

Именно в такой вечер двое омег устроились у большого панорамного окна небольшой кофейни, что расположилась на пересечении двух старых улочек. Заведение было камерным, с приглушённым светом и запахом свежего кофе, который, смешиваясь с цветочными нотками весны, создавал ощущение уюта, почти домашнего спокойствия.

Сокджин сидел, откинувшись на спинку плетёного кресла, и с лёгкой, едва заметной улыбкой наблюдал за своим собеседником. Он был красив той особенной, почти опасной красотой, которая не нуждается в подтверждении. Светлые, выгоревшие на солнце волосы мягко обрамляли его лицо, падая на лоб лёгкими прядями. Его фигура была подтянутой, гибкой, но с намёком на силу, скрытую под изысканной оболочкой. Сегодня он выбрал образ, который подчёркивал его природную элегантность: широкие брюки-палаццо из тонкой ткани, струящиеся при каждом движении, и простая, но идеально сидящая по фигуре рубашка цвета слоновой кости. Галстук, завязанный свободным узлом, слегка съехал набок, что придавало его облику нотку небрежной расслабленности. Он был похож на дорогое, но непокорное произведение искусства.

Напротив него, сжавшись в кресле с по-детски трогательной неуклюжестью, сидел Чимин. Он был младше, и это читалось во всём: в том, как он волновался, теребя край своей белой футболки, как смущённо опускал длинные ресницы, когда Сокджин говорил что-то особенно меткое. Чимин был нежным, приторно-сладким, словно первый весенний десерт. Его джинсы мягко облегали стройные ноги, белая футболка, простая и чистая, делала его образ почти ангельским, а множество мелких аксессуаров – тонкие цепочки, колечки на пальцах, едва заметная подвеска в ухе – добавляли ему той утончённой хрупкости, которая так трогала Сокджина. Чимин говорил тихо, немного в нос, смеялся, прикрывая рот ладошкой, и в каждом его жесте чувствовалась потребность в защите.

– Нет, ну ты только представь, – щебетал Чимин, пододвигая к себе чашку с латте. – Он сказал, что я слишком много внимания уделяю своей внешности. Представляешь?!

– Глупец, – лениво протянул Сокджин, делая маленький глоток чёрного кофе. Горечь напитка приятно контрастировала со сладостью момента. – – Такое сокровище, как ты, требует тщательной оправы. Не обращай внимания.

– Ты всегда знаешь, что сказать, – Чимин благодарно улыбнулся, и его глаза превратились в тонкие луны.

Они говорили обо всём и ни о чём: о новом ресторане, о дурацком фильме, который Чимин смотрел вчера, о планах на выходные. Сокджин чувствовал себя удивительно легко рядом с этим юным омегой. В их общении не было места давлению только тёплая, почти братская симпатия. Сокджин позволял себе быть мягче, не прятать свой острый язык за колючей усмешкой. Чимин же, в свою очередь, ловил каждое его слово, и его искреннее восхищение было приятно, как редкий подарок.

Они не заметили, как за окном начало темнеть, и витрина кофейни превратилась в зеркало, отражающее их расслабленные силуэты. Не заметили они и того, что на другой стороне улицы, в окне строгого офисного здания с матовыми стёклами, на мгновение замерла высокая фигура.

                         .  .  .

Чон Чонгук работал в этом здании уже пять лет. Его кабинет находился на втором этаже, и из него открывался идеальный вид на витрину кофейни, которую он обычно не замечал, погружённый в отчёты и совещания. Сегодня он задержался допоздна, разбирая контракты, и уже собирался выключить настольную лампу, когда случайный взгляд на улицу заставил его замереть.

Он увидел их сразу. Его Сокджина. И какого-то другого омегу, который сидел слишком близко, слишком открыто улыбался, слишком часто касался рукой стола, за которым сидел его муж. Чонгук видел, как Сокджин смеётся той самой непринуждённой улыбкой, которую он обычно прятал за насмешливым прищуром. Как поправляет съехавший галстук небрежным жестом. Как его пальцы, унизанные простыми кольцами, на мгновение задерживаются на краю чашки.

Чонгук знал все повадки Сокджина. Знал, что он носит этот чёртов галстук, когда хочет чувствовать себя собранным, но при этом всегда ослабляет узел, когда расслабляется. Знал, что его смех бывает разным: колючим, насмешливым – для посторонних, и низким, грудным – для него, Чонгука.

Но сейчас Сокджин смеялся для другого.

Альфа медленно сжал челюсть. Его пальцы, крупные, сильные, надавили на стекло, оставив на нём едва заметные отпечатки. Чонгук был воплощением уверенности и харизмы. Широкие плечи, обтянутые идеально скроенной тканью двубортного костюма, мощная шея, волевой подбородок – он привык брать то, что хотел, и никому не позволял оспаривать своё право. Сегодня на нём был классический костюм-двойка тёмно-серого цвета, белая рубашка с запонками из чёрного серебра и галстук, завязанный безупречным узлом – это Сокджин с утра постарался. Официальный стиль подчёркивал его статус, его возраст, его положение. Но сейчас в его глазах, обычно спокойных и проницательных, загорался опасный огонь.

Он не знал имени этого светловолосого юнца в белой футболке. Но он знал, что последнюю неделю Сокджин слишком часто произносил его. «Чимин сказал…», «Чимин считает…», «Мы с Чимином обсуждали…». Чонгук не придавал значения этим упоминаниям, считая их мимолётной прихотью. Его омега был строптивым, дерзким, с норовом, способным уложить любого одним взглядом, и Чонгук гордился этим. Но только до тех пор, пока эта строптивость не начинала граничить с независимостью от него.

Сейчас, глядя на то, как свободно Сокджин чувствует себя в компании другого, Чонгук понял, что тихая, гложущая ревность, которую он так долго игнорировал, вдруг прорвала все плотины. Она была не громкой, не истеричной – она была глухой и тяжёлой, как свинец. Она опустилась в груди, сжала внутренности, заставила ноздри хищно раздуться, втягивая воздух, в котором не было и не могло быть запаха соперника, но всё же мерещилась чужая сладость.

Чонгук видел, как Чимин что-то говорит, как Сокджин наклоняет голову, слушая, и в этом жесте было столько доверия, что у альфы дёрнулся уголок рта. Он не выбежал на улицу, не устроил сцену. Он был взрослым, самостоятельным мужчиной, который знал цену выдержке. Но его рука, лежащая на подоконнике, сжалась в кулак так сильно, что побелели костяшки.

Он подождёт. Дома. Где нет чужих глаз. Где он сможет спокойно, без свидетелей, напомнить своему омеге, кому тот принадлежит. Кому принадлежит каждый его смех, каждый вздох, каждое движение этих гибких рук, которые сейчас так небрежно сжимают кофейную чашку.

Он подождёт. И тогда Сокджин вспомнит.

                         .  .  .

Сокджин вернулся домой в приподнятом настроении. Вечер удался: Чимин оказался восхитительным собеседником, а лёгкая, ни к чему не обязывающая беседа стала настоящей отдушиной после череды тяжёлых рабочих дней. Он скинул туфли в прихожей, повесил пиджак, который всё-таки захватил на случай вечерней прохлады, на плечики и прошёл в гостиную, ожидая увидеть там мужа.

Чонгук сидел в кресле у камина, хотя камин не горел. Он был в той же одежде, что и днём, только галстук был ослаблен, а верхняя пуговица рубашки расстёгнута, открывая мощную шею. В полумраке комнаты его фигура казалась ещё более массивной, ещё более внушительной. Он не смотрел на Сокджина, уставившись куда-то в окно, но омега сразу почувствовал напряжение, повисшее в воздухе. Оно было плотным, почти осязаемым, и пахло от Чонгука чем-то хвойным, горьким – запахом сдерживаемой собственности, смешанного с едкой нотой злости.

– Ты поздно, – голос альфы был спокойным, даже слишком. В этой спокойствии таилась угроза, как в застывшей перед бурей воде.

– Задержался с другом, – ответил Сокджин, стараясь говорить легко. Он не был трусом, и его строптивый характер сейчас требовал не прогибаться, но внутренний омега уже уловил сигнал: альфа не в духе. – Мы пили кофе. Ты же не против?

– Друг? – Чонгук наконец повернул голову. Его глаза в полутьме казались чёрными, глубокими, как омуты. – Тот самый Чимин, о котором ты рассказываешь уже третью неделю?

Сокджин внутренне напрягся. Вот оно. Он знал этот тон – Чонгук не спрашивал, он утверждал. Омега прошёл в комнату, небрежно бросив на диван галстук, который снял на ходу. Его рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, открывала ключицы, и он знал, как это действует на мужа. Но сейчас это был не кокетливый жест, а вызов.

– Да, Чимин, — подтвердил он, усаживаясь на диван напротив. – И что с того? Я не знал, что мне нужно испрашивать разрешение на дружбу.

– Не кривляйся, – Чонгук подался вперёд, и в его голосе прорезались металлические нотки. – Я не говорил о разрешении. Я спрашиваю, кто он такой и что вас связывает, раз ты проводишь с ним вечера чаще, чем со мной.

Сокджин усмехнулся, и в этой усмешке было всё его дерзкое естество.

– Ревнуешь, Чонгук? – он наклонил голову, светлые волосы упали на глаза. – Серьёзно? К мальчишке, который на десять лет младше нас?

– Я не ревную, – слова Чонгука прозвучали как удар хлыста. – Я спрашиваю. В последнее время ты только о нём и говоришь. Смеёшься с ним. Делишься тем, чем обычно не делишься с посторонними.

– Он не посторонний, он мой друг, – отрезал Сокджин, чувствуя, как в груди разгорается злое, колючее пламя. Ему нравилось дразнить Чонгука, доводить его до грани, потому что после этого всегда следовало нечто, отчего у омеги подкашивались ноги. Но сейчас он и сам не мог остановиться. – А ты ведёшь себя как собственник, который боится потерять игрушку. Это ниже тебя.

Тишина, повисшая после этих слов, была оглушающей. Чонгук медленно поднялся из кресла. Его фигура, широкая, накаченная, заслонила собой свет из окна, и в комнате стало темнее. Каждый его шаг по паркету звучал как отсчёт. Сокджин не отступил, он тоже встал, упрямо вскинув подбородок, готовый к словесной перепалке, к привычной дуэли характеров.

Но Чонгук не стал спорить.

Он подошёл вплотную, и его крупная ладонь легла на затылок Сокджина, пальцы вплелись в светлые волосы, слегка оттягивая их. Движение было не грубым, но не терпящим возражений. Сокджин почувствовал, как горячее дыхание мужа касается его губ, и в следующую секунду их рты столкнулись в жёстком, требовательном поцелуе.

Это был не поцелуй любви – это был поцелуй собственника. Чонгук вгрызался в его губы, кусал нижнюю, заставляя приоткрыть рот, и его язык ворвался внутрь, властный и нетерпеливый. Сокджин зашипел от резкого укуса, но не отстранился. Наоборот, он вцепился пальцами в лацканы пиджака Чонгука, притягивая его ближе, отвечая с той же степенью ярости, смешанной с животным желанием.

– Ты забываешься, – прохрипел Чонгук, отрываясь от его губ, чтобы проложить дорожку из укусов вдоль челюсти. – Забываешь, кто ты.

– А кто я? – выдохнул Сокджин, запрокидывая голову, подставляя шею, но не в покорности, а в вызове. – Твоя собственность? 

– Ты моя омега, – каждое слово Чонгук чеканил, спускаясь губами к пульсирующей точке на шее. – Моя. Только моя.

Он отстранился ровно настолько, чтобы стащить с себя пиджак, бросив его на пол, и принялся расстёгивать рубашку Сокджина. Пуговицы поддавались с трудом, пальцы альфы дрожали от сдерживаемой страсти, но движения оставались точными. Когда рубашка распахнулась, обнажая подтянутую грудь и плоский живот, Чонгук на мгновение замер, оглядывая мужа с ног до головы. В его взгляде смешались восхищение и жажда.

– Кто этот Чимин? – спросил он, возвращаясь к шее. Его губы нашли место чуть ниже уха, и Сокджин вздрогнул, чувствуя, как по телу разливается жар.

– Друг, – с трудом выдавил омега, но голос его уже сорвался на хрип. Чонгук недовольно рыкнул и впился зубами в нежную кожу на изгибе шеи, сразу же оставляя глубокий, влажный след. Боль смешалась с удовольствием, и из горла Сокджина вырвался полустон-полувздох.

– Не друг, – проговорил Чонгук.

To be continued..