Моя история
Блэквуды никогда не были обычной семьёй. Мы были богаты, влиятельны и слишком хорошо знали цену своему имени. Наш дом больше походил на старинный замок, чем на место, которое можно было назвать просто домом. Высокие стены, холодные коридоры, дорогая мебель, портреты предков и вечное ощущение, будто за тобой наблюдают даже тогда, когда ты остаёшься совершенно одна. Но за всем этим богатством не было главного — тепла.
Мой отец был человеком, которого боялись даже те, кто знал его много лет. Он был строгим до жестокости и считал, что дети должны не просто уважать родителей, а беспрекословно им подчиняться.
С самого детства я постоянно слышала, что должна соответствовать фамилии Блэквуд. Я должна была быть воспитанной, сдержанной, безупречной, умной, красивой, покорной и удобной.
Особенно удобной.
Отец постоянно находил во мне то, что его не устраивало: слишком громко смеюсь, слишком резко отвечаю, слишком долго смотрю в глаза, слишком много вопросов задаю, слишком часто спорю, слишком самостоятельная, слишком упрямая, и слишком похожа на саму себя, а не на ту дочь, которую он хотел видеть.
И, наверное, именно поэтому я с детства была для него настоящей проблемой. Я никогда не умела молчать, когда со мной поступали несправедливо. Если отец говорил мне сделать что-то, чего я не хотела, я могла прямо сказать ему «нет». Если он пытался решить за меня, что я должна чувствовать или кем должна стать, я спорила. Иногда специально делала всё наоборот, просто что-бы доказать ему, что он не способен контролировать каждую часть моей жизни. Я была бунтаркой, и прекрасно это знала.
Конечно, за мой характер мне приходилось платить. Бывали моменты, когда очередная ссора заканчивалась не криком, а ударом. Я помню это ощущение, короткую вспышку боли, после которой в комнате становилось так тихо, что можно было услышать собственное дыхание. Но я никогда не плакала перед ним. По крайней мере, старалась не плакать. Я слишком рано поняла, что слёзы для него означают победу, поэтому поднимала голову, смотрела ему прямо в глаза и молчала. Наверное, именно тогда во мне и появилась та самая холодная выдержка, которую сейчас многие принимают за природную уверенность. На самом деле она была выученной. Мне пришлось научиться держать лицо ещё задолго до того, как я научилась по-настоящему понимать себя.
Мама всё видела. Она слышала наши ссоры, знала, чем они иногда заканчивались, и я долго надеялась, что однажды она встанет между нами. Что скажет ему остановиться, что защитит меня, но она боялась его не меньше остальных.
Иногда, когда отец уходил, мама тихо приходила ко мне, садилась рядом и пыталась привести в порядок мои волосы или просто брала меня за руку. В её глазах всегда было то, чего я терпеть не могла больше всего — страх. Она могла любить меня, могла жалеть меня, могла ненавидеть себя за то, что ничего не делает, но страх каждый раз оказывался сильнее. И я не могла её за это простить.
Если бы не он, я даже не знаю, какой была бы сейчас. Возможно, я стала бы совсем другой, научилась бы бояться так же, как мама. Но Александр не позволял мне оставаться с отцом один на один. Он всегда появлялся тогда, когда был нужен.
Если отец повышал на меня голос, Александр вставал рядом. Если отец делал шаг ко мне, брат становился между нами. Если я начинала спорить и понимала, что всё заходит слишком далеко, Александр мог одним взглядом заставить меня замолчать, а потом уже сам принимал удар на себя. Он никогда не просил меня быть послушнее. Никогда не говорил, что я сама виновата. Наоборот, он постоянно повторял мне одну простую вещь:
«Ты не обязана становиться такой, какой он тебя хочет видеть».
Наверное, именно благодаря ему я и сохранила себя.
Однажды отец снова сорвался. Я даже не помню, из-за чего началась та ссора. Кажется, я отказалась выполнять какое-то его распоряжение и ответила слишком резко. Он уже занёс руку, когда Александр оказался между нами. Отец приказал ему отойти, но Александр не сдвинулся с места.
Тогда отец ударил его. Я помню, как всё внутри меня сжалось, но Александр лишь медленно выпрямился, провёл рукой по разбитой губе и посмотрел на него так, как раньше никто никогда не смотрел.
А потом ударил в ответ.
В комнате наступила такая тишина, что я слышала собственное сердце. Отец не ожидал этого. Он привык, что ему подчиняются, привык, что никто не смеет перечить ему, а тем более поднимать руку в ответ. И Александр в тот день перестал быть для него сыном.
Отец не простил его, и уже на следующий день он лишил Александра права распоряжаться семейными деньгами, отобрал его комнату и объявил, что отныне тот больше не является наследником Блэквудов.
Но этого ему показалось мало.
Он отправил Александра из дома к дальнему родственнику в Шотландию, приказав ему не возвращаться без разрешения. Более того, отец запретил ему общаться со мной и матерью. Он хотел разорвать нашу семью на части, лишив нас единственного человека, который осмеливался ему противостоять.
Я до сих пор помню тот вечер, когда Александр собирал вещи. Я стояла в дверях и пыталась не плакать. Он заметил это, подошёл ко мне и сказал, что всё будет хорошо. Я тогда не поверила, но перед тем как уйти, он крепко обнял меня и прошептал:
«Не позволяй ему сломать тебя, Изабель. Никогда».
И я не позволила.
Мы продолжали общаться тайком. Иногда через письма, иногда через короткие встречи, когда это было возможно. Александр всегда оставался моей опорой, даже находясь далеко.
А потом отец умер.
Я помню тот день совершенно отчётливо. В доме было непривычно тихо. Люди ходили по коридорам, говорили вполголоса, кто-то выражал соболезнования, кто-то вспоминал его достоинства, силу, влияние, имя Блэквудов. Все говорили о том, каким человеком он был. А я смотрела на них и думала только об одном: теперь мы свободны.
Скучала ли я по нему? Нет. Ни на секунду. И мне не было стыдно за этот ответ. Я не испытывала радости от его смерти, но и скорби не чувствовала. Человек, которого я должна была называть отцом, слишком долго был для меня источником страха. Я не могла скучать по страху.
После его смерти впервые за много лет наш дом стал действительно нашим. Мама больше не вздрагивала от каждого громкого звука. Ей больше не приходилось следить за каждым своим словом. Александр вернулся домой, и впервые мы могли сидеть за одним столом, разговаривать и смеяться, не ожидая, что сейчас откроется дверь и всё снова закончится криком.
Сейчас мы живём спокойно. Мама наконец-то улыбается чаще. Александр больше не обязан становиться между мной и кем-то, чтобы защищать меня. А я наконец могу быть собой без ощущения, что за это обязательно придётся заплатить.
Иногда я думаю о том, что странно: наша семья стала по-настоящему близкой только после того, как из неё исчез человек, который годами заставлял нас бояться друг друга и самого дома. Наверное, именно тогда я впервые поняла, что такое свобода. И теперь никто не заставит меня от неё отказаться.