«Москва майская». Эдуард Лимонов
Выступая в роли великого мифотворца собственной личности, литературного, а затем и политического бренда, Эдуард Лимонов описал в прозе практически каждый значимый эпизод своей жизни, за счет чего у нас выстраивается пестрая картина личностной эволюции автора. Тут тебе и пролетарский период, затем - плавный переход в представителя провинциальной богемы, «молодого негодяя», в «Харьковской трилогии», американский период, когда Эдуард Лимонов с ноги открывает дверь в мир литературы своим всечеловеческим криком в «Это я – Эдичка», и время пребывания в Париже (пик литературной славы), когда он мог себя наконец-то воспринимать равным гениям писательского слова (Лотреамон, Жан Жене, Бодлер), а также период политической активности – создание НБП, участие в югославской войне на стороне сербских националистов, тюрьма и т.д. Оставалась всего лишь одна пустота в биографии Лимонова. Лишь обрывки из ранних стихов и поздней публицистики. Это касается периода, когда молодой и амбициозный провинциальный поэт вместе с первой женой Анной Рубинштейн перебрался из Харькова в Москву, оказывается в центре богемной жизни, начинает постепенно обрастать мускулами поэтического слова. Долгое время казалось, что роман «Москва майская», описывающий этап покорения Лимоновым столицы союза советских, навсегда потерян, был при комичных обстоятельствах сожжен в камине его парижской квартиры вместе с остальными ценными бумагами, обильной библиотекой странным постояльцем одного из друзей писателя в 1990 году, до этого будучи отвергнутым по непонятным причинам главой издательства «Синтаксис» Марией Васильевной Розановой. Но, как и в случае с недавним открытием рукописей Луи-Фердинанда Селина, чудесным образом один экземпляр был обнаружен в 2024 году в архиве Андрея Синявского в Стэнфордском университете. Теперь полноценно можно получить представление не только о московском этапе становления героя Лимонова, но и вкусить его взгляд прямиком из Парижа 1986 года на утраченную богемную Москву шестидесятых годов, плавно переходящую из эпохи хрущевской оттепели в брежневский застой, что, как подчеркивают издатели романа, создает уникальную двойную оптику для современного читателя.
Погружение в мир московской богемы (среди героев книги полноценно или эпизодически присутствуют Александр Галич, Арсений Тарковский, Венедикт Ерофеев, Леонид Губанов, Владимир Алейников и т.д.), с одной стороны, удовлетворяет чаяния молодого поэта, с другой – Лимонов постепенно начинает разочаровываться в столь манившем его культурном сообществе. Особенно в этом плане примечательны сцены из кружка начинающих поэтов под руководством литературного мастодонта Арсения Тарковского. Ради посещения поэтического кружка Лимонов был готов простаивать часами на морозе, лишь бы попасть в то культурное пространство, к которому он так стремился из провинциального Харькова, чтобы его слово услышали, оценили. Вместо этого - сплошная симуляция литературной деятельности, элементарная сложность в том, чтобы дождаться наконец-то своей очереди в чтении стихов. Во главе всего этого совершенно лишенный интереса к молодым поэтам Арсений Тарковский, его больше интересует, как бы быстрее урвать вместе со своей молодой подругой. Уже здесь проявляется бунтарских дух Лимонова – устраивает мини-революцию, отказываясь от авторитета литературной власти Арсения Тарковского, наконец-то читает свои стихи, получая признание собственной гениальности.
Двадцатишестилетний Эдуард Лимонов не хочет быть просто локальным героем самиздатовской литературы, да и официальный статус признанного поэта, членство в «союзе писателей», работа в каком-нибудь литературном журнале его не особо привлекают. Он мыслит более глобальными категориями, хочет встать в один ряд с великими деятелями культуры – живописцами, писателями, поэтами. Ван Гог, Аполлинер, Гамсун Кнут, Лотреамон (доступ к его «Мальдорору» он получает через первые обрывки переводов молодого Евгения Головина) – вот его народ. Дорога к этому статусу лежала через чешский «Словарь современного изобразительного искусства», который дошел до Харькова и рук начинающего поэта в 1966 году. «Словарь» становится настольной Библией для Лимонова. Теперь он неоднократно обращается к биографиям величайших деятелей культуры. В Москве для него настоящим храмом становится Пушкинский музей, поклоняется искусству, вместо икон – картины импрессионистов. Начинает грезить о своей великой биографии, ее конструирует, превращая себя в героя, а свою жизнь в захватывающий литературный сюжет.
В свойственной себе манере Эдуард Лимонов выстраивает дистанцию по отношению к «козьему племени» - тем толпам обычных людей, которых он, подобно Декарту, обходит как деревья в лесу. Образ маленького человека, навязанный литературной традицией XIX века, ему претит. В этом он ссылается на Оскара Уайльда: «Хорошие люди, принадлежащие к нормальному и, таким образом, обыкновенному типу, с точки зрения искусства неинтересны». Лимонов, в отличие от иных представителей московской богемы, выросших в тепличных интеллигентских условиях, чувствует в себе внутреннее право трезво судить о массовом человеке, так как сам бывший рабочий харьковский парень. Способность к гениальности, талантливость он определяет самим генетическим фактом: «К моменту, когда пишутся эти строки, развитие генетики сделало неоспоримым тот факт, что талантливость или бесталанность человеческого существа предопределена его генетическим кодом заранее, еще в зародыше. Или вы родились Суперменом, или нет…. «Народ — это те, которые не смогли стать интеллигентами». Под «интеллигентами», тогда еще не смея себе в этом признаться, он скрыл избранных, Суперменов: Ван Гогов, Аполлинеров, Ворошилова… и себя». В Москве Лимонов полноценно охвачен творчеством, пишет стихи по десять часов в день, забывая о материальных и жилищных невзгодах. Слушая мелодию в своем существе, чувствует, что еще немного и оторвется от земли, «так он был счастлив, если мелодия, звучащая в нем, воспроизводилась словами».
«Мелькают там волосы густо
Настольная лампа гори
«Во имя святого искусства»
Там юноша бледный сидит
Бледны его щеки и руки
И вялые плечи худы
Зато на великое дело
Решился. Не было б беды…», - Эдуард Лимонов
Всю свою жизнь Лимонов пытался найти собственную стаю единомышленников, людей выделяющихся, равных его героическому пошибу. В московские годы это заставляло его постоянно кружиться в богемном сообществе среди людей, оставленных на обочине официального советского дискурса. Подпольные деятели искусства, общественники-диссиденты и т.д. При этом он чувствует и потребность в одиночестве, разрывается между ним и человечеством. Но еще не может полноценно выдержать ношу одиночества, не настолько для этого силен. «Поэт шагает по Садовому, не торопясь, смакуя одиночество. Прогуливается подобно Декарту меж человеков, как бы между деревьями в лесу. Он любит своих друзей, в этом нет сомнения, но в одиночестве он тоже нуждается. Все свои двадцать шесть лет он разрывался между человечеством и одиночеством. «Может быть, человек задуман одиноким? — думает Эд иногда. — И ничто, кроме традиции, не связывает его ни с родителями, ни с друзьями, ни с женщиной? Одинокий, во внутреннем своем молчании живет он. И чем больше у него сил, тем решительнее он ищет одиночества, нисколько от него не страдая?» Эд еще не настолько силен, чтобы быть одиноким долгое время», - Эдуард Лимонов. Чувствуя по-прежнему собственную слабость перед одиночеством, поэт продолжает цепляться за дружеские связи, выхватывая людей, близких ему по духу. Самый яркий пример в тексте – образ брутального «эстонского викинга» Юло Соостера, призванного в 1944 году в легион СС, отсидевшего за это в советском лагере после войны. В сцене с его похоронами, как пишет об этом Михаил Трофименков, «поэт, как и положено герою «романа воспитания», «открывает смерть» и дает волю рыданиям: сила Лимонова в том, что он не боится своей слабости».
Москва в романе становится необходимым пространством для воплощения поэтического таланта Лимонова, конструирования героического образа «Супермена». Оторвавшись от своих провинциальных корней, Эдуард Лимонов никогда не чувствовал себя чужим, приезжим в новом городе. Напротив, он подчеркивал, что имеет на Москву (как и в дальнейшем на Нью-Йорк, Париж) намного большие права, чем «ее пассивные исконные жители». Лимонов говорит «нет» врожденным привилегиям. Будучи подогреваемым своим авантюристским духом, он заглатывает «город в себя лошадиными дозами», полноценно постигает столицу как родной дом, что, с одной стороны, питает его поэтическое существо, с другой – дает ясную и многогранную картину о том, что представляет из себя Москва не только со своей фасадной или пролетарской стороны. Лимонов, что всегда отличало его, никогда не замыкается в определенных рамках, не живет, подобно классическому интеллигенту, исключительно в кустарных культурных условиях. Не может до конца связать себя рамками принадлежности к определенному социальному слою, всегда отличается своей инаковостью, что было выведено им еще в «харьковской трилогии». Когда-нибудь и пространства Москвы для Лимонова станет мало. Успеет перенять опыт лучших московских поэтов, взрастит свой талант на столь необходимой ему интеллектуальной питательной среде, станет писать непревзойденные стихи, получит признание, но и тогда (размышляет автор из 1986 года) и этого ему станет мало. Он снова устремится к центру «какого-то несуществующего небесного города», где он почувствует возможность быть самим собой. Лимонов никогда не мог прирасти корнями к определенному месту, довольствоваться статусом признанного писателя в Париже, ему всегда нужно было искать новые вызовы, грезить о том, чтобы прожить «героический день, неделю, месяц». Это всегда толкало его к постоянной деятельности. Здесь не столько важна перемена локаций (Харьков, Москва, Нью-Йорк, Париж), сколько очередная попытка написать героическую страницу собственной биографии. Все равно, что им будет при этом двигать – литературная слава или радикальное политическое действие с целью переустройства человеческого общества.
Роман Лимонова, безусловно, является также и весьма ярким отражением самой эпохи. Конец шестидесятых годов – переход из хрущевской оттепели, когда деятели культуры, само советское общество получили столь необходимый им глоток свободы, к брежневскому застою – негероической эпохе, на материале которой, что подчеркивает Лимонов, нельзя написать великое эпическое произведение. Происходила стандартизация общественной жизни, люди перестали мечтать о великом – утопический проект построения коммунистического общества, распространение силой оружия своего влияния по всему миру. Нет ни войн, ни революций. Баррикады больше не строятся. Диссиденты представляют из себя карикатуру на политическую борьбу, не могут «отделить зерно от плевел», нет понимания того, как подчеркивает Лимонов, что в текущих советских реалиях все перемешано. История одной семьи включает в себя как палачей режима, так и угнетенных, репрессированных. Ради установления справедливости и «демократического переустройства» придется пойти на те же самые репрессии, поставить к стенке «девять миллионов» коммунистов – своих братьев и сестер. Их проект общественного переустройства не есть более гуманная политическая альтернатива, а лишь перемена мест слагаемых – замена одних палачей другими. Вместо этого Лимонов верит в «персональный героизм, личное мужество». Но чувствует, что текущая советская среда не позволяет полноценно осуществить чаяния его духа. Люди больше не готовы жертвовать собой ради великой идеи. Теперь их мечта – строительство человеческих муравейников, «курятников благополучия». Такой Москва представлялась Лимонову и из парижской квартиры в 1986 году, как и сама русская нация. «В жилах нации течет уже не жаркий алкоголь с благородным мужским холестеролом, но спокойный состав среднезападного разлива с примесью пепси-колы: русская нация близка к интернациональному идеалу человека — говнопроизводящей машины (хорошо жрать и хорошо испражняться) как никогда», - Эдуард Лимонов. Он вернется в Россию лишь в тот момент, когда наступит очередной исторический слом, когда родина будет трещать по швам, что станет еще одним питательным импульсом в биографии Лимонова – теперь уже переход к радикальному политическому активизму.
Ровно таким же отражением нашей эпохи (России после 2022 года) является вариант первого издания «Москвы майской», где некоторые фрагменты текста были подвергнуты цензурированию, покрыты толщиной серых линий с ссылками на нарушение законодательства Российской Федерации. Такая же история недавно приключилась с биографией итальянского режиссера и писателя Пьеро Паоло Пазолини (марксиста, гомосексуалиста, авангардиста, радикального во всем, в том числе и в истории своей смерти) под названием «Умереть за идеи». Эдуарду Вениаминовичу явно было бы приятно оказаться в такой компании – его народ.
Говоря о месте Лимонова в современной России, закончить бы хотелось завершающими словами самого автора из «Москвы майской», где он ссылается на знаменитое выражение джойсовского Улисса: «Мне говорили: «Умри за Ирландию!» Пусть Ирландия умрет за меня».
(Автор – Николаев Никита)