Москва должна быть разрушена (Начало)

Москва должна быть разрушена (Начало)

Владимир Мацкевич, «Методология в России» (2007)

— Хм. Москва должна быть разрушена. Выражение сильное и красивое. Но это только многозначительная метафора. Ведь нельзя же поверить, что беларус, к тому же русскоязычный, может всерьез такое сказать?

— Почему же? Только в постмодернистском декадансе, когда и нарратив умер, и дискурс не применяется, всё воспринимается только метафорически. Между тем, вывод, что Москва должна быть разрушена, абсолютно логичен после всего, что я писал, говорил и делал в последние 10-15 лет.


Если бы Нерон задумал сжечь Рим сегодня, то для начала ему пришлось бы найти продюсера, обеспечить инвестиции и хорошую рекламу. После чего состоялось бы мировое шоу. На прибыль от проданных билетов и прав на телетрансляцию можно было бы построить новый Рим, с имитацией всех Колизеев и прочих руин в натуральную величину. Но даже в эпоху поп-культуры и поп-механики найти продюсера на пожар Рима будет непросто. Совсем другое дело — Москва. Для организации пожара в «третьем Риме» всё готово, и от желающих поучаствовать отбоя не будет. Проблему может составлять только платежеспособность зрителей. Москвичи любят смотреть на расстрел Белого дома «на халяву», остальные же предпочтут телерепортажи.

В 1995 году в журнале «Бизнес и политика» была опубликована моя статья «Чего не хватает, чтобы ответить на вопрос: как нам обустроить Россию?». Одна из линий рассуждения касалась судьбы столицы распадающейся империи. Тезис формулировался так: Москва превращается в паразитический город, живущий за счет энергии распада, где концентрируется всё, что удается спасти на деградирующих территориях. Это дает возможность сохранять видимость благополучия, блеск и лоск мирового города. Статья была написана в конце 1993 года. Семь лет — не срок для верификации или фальсификации исторических суждений, если только эти суждения не представляют собой прогноз или предсказание. В подходе, в котором я мыслю и действую, нет места прогнозам и предсказаниям. Тем, кто с этим подходом знаком, этого доказывать не надо, остальным же доказательства не нужны. Я просто проиллюстрирую это басней, которую рассказывал мой учитель. В период становления СМД-подхода более 30 лет назад к Г.П. Щедровицкому приходит Владимир Лефевр и с видом нордического Архимеда (т.е. нечто противоположное экзальтированному греку, или сицилийцу, который, сделав открытие, носится голым по Сиракузам и орет об этом), сделав многозначительную паузу, объявляет: «В мире деятельности и мышления прогнозов нет». Георгий Петрович, понимая историческую важность момента и не забывая о душевном здоровье первооткрывателя, осторожно и заботливо спрашивает: «А что есть?». «А есть проекты, программы и планы, могут быть оценки и гипотезы». Острота ага-реакции быстро прошла, а понимание осталось. История непредсказуема, но это не мешает нам о ней думать, оценивать то, что происходит, и действовать по своему усмотрению. Поэтому шесть лет назад я не делал прогноза, я оценивал положение вещей. Сейчас я не делаю прогнозов, я просто подтверждаю свою оценку и меняю залог высказывания. Я не говорю: «Москва будет разрушена», я говорю: «Москва должна быть разрушена». Один римский сенатор с маниакальным упорством заканчивал каждое свое выступление словами: «Карфаген должен быть разрушен», другому, когда он оказался во главе римских легионов в поверженном Карфагене, ничего не оставалось делать, кроме как выполнить «установку».

Я не поведу легионы в Москву, да и никто из беларусов не поведет. Хотя водили, хаживали в Москву в свое время, брали ее. Вот только, что с ней делать, не знали. «Установки» не было, поэтому брали Москву и возвращались в Тушино. А это добром не кончается. Жаль, возможно, что Марина Мнишек справилась бы с вестернизацией Московии лучше, чем все Екатерины вместе взятые. И была бы деголлевская Европа до Урала уже в XVII веке. Но это тойнбианская историческая поэзия, смысла в ней нет, но есть намек. Взявши Москву, не зевай, вылетит — мало не покажется. Приехал как-то в разгар смутного времени из Нижнего Новгорода купец в Москву (не путать с Мининым), думал Пожарского найти, а тут раз — Путин. Но это уже другая история.

В упоминавшемся журнале «Бизнес и политика» в 1995 году не я один размышлял о том, чего же не хватает. Так, Вадим Цымбурский предложил перенести столицу в Новосибирск. Он называл это «Зауральский Петербург». Мне не очень интересны его рассуждения, остановлюсь только на том, что льет воду на мою мельницу. У Цымбурского, в общем, та же оценка положения дел — развал. Также нет прогноза, но есть проектное предложение, направленное на остановку развала, на цементирование России. Предложение связано с отказом от Москвы. Причем с двойным отказом. Первый отказ на поверхности: отобрать у Москвы столичную функцию и передать ее другому городу. Второй отказ от мифа столичности Москвы как символа антиевропейской России и замена мифом вестернизированной столицы России, не Нью-Москва, а «Зауральский Петербург». Ни меня, ни Цымбурского в тех статьях Москва сама по себе не интересовала, мы рассуждали про Россию. Потом М. Ильин усмотрел в наших статьях некоторые общие интенции и (его же словами) сетовал: «Ах, кабы по примеру Агафьи Тихоновны, да к рационализму Мацкевича, да добавить интуитивизм Цымбурского». Действительно, есть нечто общее, есть и разница. Дело, видимо, не в рационализме и интуитивизме, разница как раз в интенциях. Я понимаю Цымбурского, ему Россию жалко, а мне нет. Только не бросайте в меня за это камни. Я не обязан любить Россию. Был период, когда мне ее немножко было жалко. В общем, страна симпатичная, если бы не «квартирный вопрос», хотя и не в булгаковском смысле. Не надо России лезть в чужие дела и в чужие квартиры. Чисто по-соседски я до сих пор ей сочувствую. Но вмешательство в дела моей страны меняет отношение, но об этом позже. Пока шла дискуссия в «Бизнесе и политике», инициированная, отчасти, моей статьей, я молчал. Но не потому, что мне нечего было сказать или мне было не интересно, а потому, что у меня другие интенции. Я уже тогда рассуждал из внешней позиции, а обустройство страны — дело внутреннее. Это не означает, что никто извне не должен интересоваться российскими делами, даже наоборот. Была и есть советология (или россиеведение). Все советологи жили на Западе, поскольку советология — это дисциплина, построенная на внешнем знании. В СССР советологов не было, их не было и в Беларуси. Но сейчас в Беларуси необходимо знание о России и, стало быть, нужны специалисты по России. Но это должны быть беларусские специалисты. Пока же всё знание о России в Беларуси — русское по происхождению или устаревшее, из популярных советологических брошюр. Профессор Ильин не усмотрел в моей статье именно этой установки. Это было размышление о России человека, получившего российское образование, выросшего в СССР, но не русского и не советского. Наши с Цымбурским оценки положения дел сопрягаются пока мы остаемся в рамках объективированного анализа. Но как только мы начинаем высказывать предложения, актуализируется разница в позициях. Наглый интернационалист Маяковский (испорченный квартирным вопросом) мог без зазрения совести сказать: «Я б Америку закрыл и слегка почистил». Я же не живу в коммуналке, поэтому могу сказать осторожнее: «Я б Россию закрыл, а чистит пусть Цымбурский». Ему там жить. Мой дом — моя крепость. Этот принцип выполняется только там и тогда, где и когда признается, что твой дом — твоя крепость. Ну а если дома стоят впритык и твоя стена может обрушиться в мою квартиру, нужно договариваться и сотрудничать.

Планы обустройства России занимают меня ровно в той степени, в какой это касается обустройства Беларуси в разваливающемся постсоветском пространстве. Поэтому нужно заканчивать с Цымбурским. Москва должна перестать быть столицей России. А где учреждать новую столицу (в Новосибирске или в Новороссийске), я судить не могу. У Марка Твена в «Американском претенденте» излагается пародийный план выкупа Сибири у царя и организация нового государства русского этноса с его лучшими представителями (Твен считал, что в Сибирь царизм ссылал лучших русских). А столицу он предполагал построить новую, где-то в Якутской тундре с названием Освобожденноиванович. По-моему, отличная идея, лишь бы не Новый Ибанск. Есть только несколько пожеланий к новой русской столице. Желательно: 1) чтобы она не называлась по образцу Влади-Востока или Влади-Кавказа Влади-Европой или Влади-Евразией; 2) чтобы в ней было хотя бы окно в Европу, а лучше аэропорт; 3) чтобы она была административным центром, а не сакральным городом, типа Рим №+1.

Оставим Цымбурского насовсем, а Москву на время. Москва хоть и центр, но всё же только часть целого. А что есть это целое, не очень понятно. Есть много версий, я пока остановлюсь на двух: Целое — это империя; целое — это русский мир. Это две принципиально разные онтологемы или чистые идеи, каждая из которых претендует на то, чтобы быть ответом на исторический вызов, который уже понимается в России, но пока не принимается. Обе эти идеи по-своему архаичны и по своему модернизированы. С онтологемами можно разбираться в чистом виде, через трансцендентальную критику или через концептуальное конструирование, а можно опосредовано, через коммуникацию с адептами этих идей. Я не стану заниматься идеями империи и русского мира в чистом виде, т.е. чистыми идеями или идеальными объектами, и в обоснование этого могу привести множество причин, из которых достаточно только одной: идеальность таких объектов всегда (без всяких исключений) замутнена. Кто бы не работал с понятием, например, империи, как с идеальным типом или чистым понятием, в этой работе обязательно присутствует романтическая идеализация или страсть. Эта романтическая идеализация или «страсти по империи» переводят любые логические построения в этический план. Иначе нельзя мыслить империю, кроме как абсолютное добро или абсолютное зло. Бывает, что империя может браться в рассуждениях как необходимое зло, или наименьшее зло из возможных, но тогда она (империя) не концептуализируется, а присутствует рамочно, как условие, механизм или фон. В общем, нелепое это занятие мыслить империю как чистое понятие. Всё то же самое относится к русскому миру (христиано-германскому, тюркскому или любому иному), хотя это и не так очевидно. Там принципиальнее другие проблемы. Эти проблемы завязаны на поиск смысла существования и этических оправданий жизненного выбора и самоопределения. Но всему свое время. А пока зафиксируем выбор жанра для дальнейшего рассуждения. Обсуждать российское целое я буду опосредовано, полемизируя с адептами имперских и «русскомирских» идей. Даже не столько полемизируя, сколько играя. Мне редко встречались рафинированные адепты, чаще приходится иметь дело с людьми, которые руководствуются идеями, не задумываясь о содержании и происхождении этих идей. Для игры можно игнорировать разницу между рафинированными и идеологизированными адептами. Да и так ли она существенна.

Юрия Громыко я отнес бы к рафинированным империалистам. Но однажды он появляется в Минске в составе делегации земств. Я понятия не имею, что это такое, это совершенно вне беларусских традиций, поэтому никогда не интересовался. То есть, я, конечно, помню из российской истории про земства кое-что, но что это такое в современной России — не понимаю. Делегация представляла собой весь букет почвеннического российского патриотизма, приготовленный для экспорта и внедрения в Беларусь. Там и православные священники, земские деятели (?), коммунисты, отставные военные, просто патриоты, теоретики-геополитики и Юрий Громыко. Малограмотная провинциальная публика, развесив уши, выслушивала всё, что привезли, но Громыко этим почему-то не удовлетворился и позвонил мне. Состоялся очень забавный разговор. Круглые глаза, которые делал собеседник, услышав про беларусский патриотизм и про то, что беларусы — не русские, я не смогу описать, для этого нужна художественная литература. Не стану пересказывать и обывательский пласт разговора, в котором Громыко вспоминал про свои беларусские корни и кровь, про родственников в Беларуси, про агентов влияния и про оппозицию, которая отрабатывает западные деньги. Это заслуживает упоминания только как подтверждение несущественности различий между обывательским и теоретическим империализмом. Но нужно отдать должное Громыко — он не увлекался такими аспектами.

Интересная часть разговора началась тогда, когда был упомянут Поппер и идея открытого общества. На что последовало рассуждение Громыко об австрийской философии, о Венском кружке, Поппере, Хайеке и о том, что это всё декадентское обоснование распада Австро-Венгерской империи. В отличие от монолога, в диалоге важно не только то, что говорится, но и то, когда, кому и зачем. Поэтому и смыслы в диалоге богаче того, что можно обнаружить в отдельно взятом высказывании. Моим ответом на рассуждение Громыко было согласие с высказыванием (за исключением оценки — декаданс). Будь это разговор единомышленников (извращенная форма монолога), согласие собеседника исчерпало бы тему. Но в данном случае оппонент оказался в недоумении: как же так? Понимая «природу» этой философии и этих австрийских идей, я, тем не менее, не отвергаю их. Конечно, — говорю я, — эти идею создают основу для борьбы с империей как таковой, с одной стороны, и позитивную основу для организации иного, не имперского, уклада и образа жизни и деятельности — с другой.

Философско-методологический постав с необходимостью предполагает, что, знакомясь с некоторой системой взглядов и представлений, два критически мыслящих субъекта могут занять разные позиции. Критика предполагает опровержение, но может быть опровержение для отвержения или отказа, а может быть опровержение для развития, т.е. принятия за основу. Так Поппер опровергал методологические предложения логического позитивизма Карнапа и Шлика для движения в направлении критического реализма. Опровергая принцип верификации, надстраивает его или развивает до принципа фальсификации. Но нам с Громыко были важны не методологические принципы и положения Венского кружка и прочих австрияков, а способ мысли и подход в целом, с одной стороны, и разница наших критических позиций — с другой. Как выясняется, наличие установки на критицизм, не покрывает различия метафизических и прагматических установок. И эти различия могут быть обозначены как проимперская и антиимперская установки. А содержанием этих установок выступает империя как ценность и империя как метафизическая идея.

Не уверен в истинности своего восприятия Громыко как адепта империи в той ситуации, но я воспринимал его в том разговоре как удивленного и озадаченного собеседника. Он приехал с миссионерской целью в Беларусь — нести чистые и светлые имперские идеи неразумным провинциалам, расширять и углублять процесс интеграции. Он предполагал ценностное и метафизическое единство апперцепции у миссионеров и тех, кому проповедует, но нечаянно сталкивается с принципиально иной позицией, и миссионерская проповедь оказывается неуместной и неадекватной.

Я так же был удивлен и озадачен. Я понимал, что земской делегации из России будет организована соответствующая аудитория, которая будет внимать и одобрять. Я понимал, что православные священники и ветераны локальных конфликтов двух стран объединены не столько трансцендентальным единством апперцепции, сколько коллективным бессознательным. Отставной офицер не найдет дорогу на собрание беларусских националистов, даже прочитав объявление о месте и времени сбора. Но как интеллектуал Громыко может думать, что в Беларуси все жители — это дети малые, которые только и мечтают стать подданными Российской империи? Ведь социологи, историки, политики и аналитики свидетельствуют об обратном. Понятно, почему Бабурин и Селезнев, не считаясь с цифрами сторонников и противников слияния России и Беларуси, упорно твердят о всенародном одобрении, но ведь Юрий Громыко или Андроник Мигранян (разговор с которым, в свое время, не вышел за пределы обывательского) — не политики. И я задумался о войне гвельфов и гибеллинов.


Гвельфы и гибеллины

(Аналогия)

Мы договорились с Громыко продолжить нашу дискуссию. Прошло больше года, он еще несколько раз был в Минске, но ни разу не позвонил, а я узнавал о его визитах задним числом. Пути наши не пересекаются, и общаемся мы с разными людьми. Философский или методологический диспут на эту тему Громыко, видимо, не интересует, да и меня, как я понял, подумавши спокойно, тоже. Ведь наши расхождения скорее партийного характера, хотя партии эти не совсем обычны по современным представлениям. Раз уж камнем преткновения выступает империя, то сама собой напрашивается аналогия с средневековыми партиями гибеллинов — сторонников империи и их противниками — гвельфами. За что бились итальянские тираны и немецкие князья, сегодня уже не вспомнишь, но в войне гвельфов и гибеллинов принимали активное участие английские, ирландские и французские схоласты, итальянские юристы, поэты и художники. Если уж аскет и мистик Бернар Клервоский носится по Европе с дипломатической миссией папы римского, а рассудительный номиналист Уильям Оккам выполняет аналогичные поручения императора Священной Римской империи, то партийные разборки гвельфов и гибеллинов следует признать чем-то большим, нежели простая политическая борьба. Сен-Бернар из Клерво, по происхождению бургундский аристократ, ушел в монахи не карьеры ради и крестовый поход благословил не из-за воинской славы, будучи при жизни аббатом, а после смерти святым патроном одного из самых аскетичных орденов, участвовал в составлении устава ордена тамплиеров — рыцарей и монахов, собравших самое большое состояние в Европе и пытавшихся контролировать французских королей. Уильям Оккам — францисканский монах, причем приверженец самого радикального течения — спиритуалов, упорно отказывавшихся от владения собственностью в любых формах. Могли ли папы и императоры подкупить этих людей или просто нанять их для выполнения своих поручений? Весьма сомнительно. Видимо были другие основания у первого принять сторону гвельфов, а у второго — гибеллинов. Рискну предположить, что противостояние этих партий для философов Средневековья было выражением их представлений о мировом порядке, проявлением борьбы за установление вполне определенного мирового порядка. Мистики и рациональные теологи, реалисты и номиналисты препирались о версиях мироустройства в Граде Божьем, а тамплиеры, крестоносцы и войска гвельфов и гибеллинов сражались за обустройство Града земного по своим проектам. Порядок в Граде Божьем и в Граде земном как-то корреспондировали друг другу. Швейцарским наемникам и австрийским кнехтам до схоластических споров дела не было, как и современным ветеранам локальных войн и электорату. Но ватаги флорентийских горожан состояли из простых парней, которые хорошо чувствовали «своих и чужих». Одни били только гвельфов, как черных, так и белых, другие только гибеллинов, и различали они своих и чужих и под монашескими рясами нищенствующих францисканцев, и под блестящими латами рыцарей. Но важно еще и другое. У спиритуала Оккама больше общего с уличными гибеллинами, чем с мистиком из Клерво, независимо от образованности, схоластической изощренности и логической строгости.

В общем, понял я через такую историческую параллель, что никогда не появится Юрий Громыко перед ватагой беларусских гвельфов, потому что там быстро раскусят его имперскую гибеллинскую сущность, и побить могут. Но и замечать существования этих гвельфов он не хочет, он их «в упор не видит», как австрийские военачальники в Италии, которым выгоднее было считать одни города и области целиком гвельфскими или исключительно гибеллинскими. Российские империалисты смирились с существованием антиимперской Прибалтики, но вот Беларусь пусть остается «нашей», ведь Лукашенко — гибеллин, а «чья власть, того и вера». Какова же реальная картина и партийное распределение гвельфов и гибеллинов в Беларуси, в России мало кого интересует.

Между тем, Москва должна быть разрушена. Это гвельфский императив. Причем без войны и случайных катаклизмов Москва может быть разрушена русскими гвельфами, если таковые есть. А если гвельфы в России есть, то осознают ли они себя таковыми? Понятно, что чеченцы воюют на стороне гвельфов, но это вовсе не означает, что сами чеченцы и их полевые командиры гвельфы. Как турки, воевавшие против Австрии, не были ни гвельфами, ни даже союзниками папы римского, так же и современные исламские фундаменталисты. Но видеть в чеченской войне, кроме радикального ваххабизма, еще и национально-освободительное движение, могут только гвельфы. Если такой взгляд в России присутствует, значит, есть российские гвельфы, хотя это только тест на проверку допустимости аналогии.

Прежде чем искать гвельфов в России, где модно считаться империалистами, необходимо разобраться с идейными и концептуальными основаниями современных гвельфов и гибеллинов.

Читать окончание


Опубликовано в телеграм-канале «Думаць Беларусь»: @methodology_by.

Report Page