Mors ultima linea rerum
Быть одураченным излишеством фантазии Данковский себе позволить не мог, однако же окружающих его людей это прискорбное, несомненно, обстоятельство настигало много чаще. И, как водится, самыми главными жертвами его становились дети. Богатое воображение вкупе с природным любопытством и подвижной нервной системой – замечательные качества для зрелого человека, позволяющие ему добиваться своих целей, однако же ребятню это всё вынуждает придумывать всяческие небылицы.
С которыми отчего-то приходится разбираться именно Бакалавру.
И вот, он стоит перед совсем непримечательным домом – таких в городе полно, – однако в последние несколько дней этот стал главной темой сплетен среди младшего поколения. По невнятным объяснениям Данковский понял, что кто-то из детей увидел там нечто пугающее, после чего они всей толпой высыпались оттуда и убежали прочь. Окрестили – ну естественно! – смертью. Пришлось осмотреть каждого на признак болезни, потому как Даниил подозревал, что дети обнаружили в доме чей-то труп. Предстояло проверить.
Что же, мёртвых Данковский не боится, а потому поднимается на порог, чувствуя, как старые половицы продавливаются немного под подошвой его ботинок, а затем уверенно шагает внутрь.
Нутро жилья «смерти» встречает Даниила густой тишиной, затхлостью и ожиданием. Гость поправляет перчатки, после чего осматривает прихожую – пахнет древесиной и старой тканью. Отсюда вглубь помещения вытянулся узкий, тёмный коридор, и только сделав пару шагов, Бакалавр замечает, что в доме не просто тихо, а неприятно тихо. Звуков нет никаких, даже за окном будто ничего не происходит.
Данковский заходит в первую комнату, открывая незапертую дверь.
«Имеет ли смерть обличие – или это игра воображения? У нежити своего обличия нет, она в личинах ходит»
Он прохаживается по ковру, оглядывает шкаф приоткрытый с выглядывающей оттуда грудой одежды, наваленной беспорядочно. Хмурится. В полумраке детскому взгляду было бы легко принять смазанные очертания обыкновенных вещей за нечто мифическое, пугающее, придать им другую форму, олицетворить. Но что-то внутри шепчет: дело не в этом. Даниил подходит к окну, одёргивает полупрозрачную занавеску и вглядывается в мутное стекло. Снаружи – пронзительная серость, лёгкий туман. Ни единой души. И тишина.
Он делает шаг назад, но комната не кажется ему уютнее, нежели пейзаж за окном. Но он ведь не за уютом сюда пришёл? Верно. А потому поняв, что здесь искать нечего, Данковский выходит.
Следующая комната.
«Не до шуток рыбке, коль крючком под жабру хватают»
Массивный шкаф с книгами, покрывшимися пылью. Их немного, и их будто побросали в спешке. По содержимому Даниил шариться не собирается, нет на то времени, но он всё равно проводит пальцами по заброшенным научным трудам, хмыкнув. Напротив стоит письменный стол – подойдя к нему, он окидывает взглядом белые листы и высохшее темное пятно чернил, которое расползлось по поверхности столешницы. Что-то недописанное на бумаге… вроде бы на степном?
БАХ.
Данковский невольно вздрагивает и оборачивается. Что ж, не надо было трогать накренившиеся полки – вот, свалил книгу. Подняв её с пола и вернув на место, он невольно скользит взглядом по грубой обложке: «Смерть и посмертная жизнь». Какая ирония! Он пытается усмехаться нарочито нахально, но выходит не шибко уверенно.
Неприятное чувство засело плотным крючком под рёбрами.
Третья комната.
«У тебя дыра вместо сердца».
Это не его голос. Давно ли у него голоса в голове?! Чужие, а не свой, самоуничижительно выплёвывающий ему то, что в лучшем виде называлось бы мотивацией к движению. Хрипотца и прогорклость.
Он заходит и видит детскую кроватку, пустую. Поджимает губы. На полу – деревянная лошадка. Предметы явно давно стоят без дела. Краска облезла, обнажив голое дерево.
Шаги раздаются быстрым эхом о стены, когда он поднимается на второй этаж.
«Я вижу тебя… как на ладони».
Отчего за шиворотом разливается липкое, неприятное чувство чьего-то присутствия? В первое же мгновение, как захлопнулась за ним дверь входная, она неустанно его преследует, приклеившись прямо к спине. Это всё, разумеется, чистой воды вздор. Магическое, мифо-религиозное мышление. Никто за ним не следит. Он не слышал чужого шага, он знает, что дома никого нет, потому как человек бы уже выдал своё присутствие… ведь так?
Наверняка его больной разум играет с ним в гадкие, ну откровенно подлые игры. Недосып, кофе и непозволительное количество стимуляторов явно неблаготворно действуют на человеческую психику. Отсюда и ощущение пристального взгляда, и тени, лениво скользящие по стенам.
Закрытая дверь. Вряд ли дети пробрались бы туда.
Значит… осталась одна непроверенная комната.
«Земля извергла из своих внутренностей чудовище, дабы обуздать твою дерзость».
Данковский останавливается перед ней, тянется пальцами к тусклой ручке, но что-то его останавливает. Он уверен умом, что ничего за дверью не будет, но чувствует, что открывать дверь не нужно. Всё сильней и сильней колотится сердце.
Что за звук сзади? Снова. Снова он чувствует чьё-то присутствие за спиной. Словно кто-то шёл за ним всё это время шаг за шагом, делая это так тихо, что почти остался невидим, неслышным, – но нечто неуловимое всё равно подсказало: «Ты не один».
Да к чёрту! Нет здесь никого и смерти никакой он не боится.
Щелчок. Скрип двери разрезает спёртый влажный воздух. Данковский застывает на месте. Тело бросает в холод, время замирает, сердце пропускает удар.
Пред ним – тело. Остекленели запавшие мёртвые глаза, потрескались приоткрытые губы, покрылась трупными пятнами кожа. Скрючились в окоченении тонкие пальцы, кои невозможно разжать. Знакомые черты… он уже видел где-то эту женщину с землистым лицом и рыбьими глазами.
Столько раз сталкивался с мёртвыми – но отчего-то пригвоздило к месту, затрясло.
Плеча его кто-то касается.
«Смерти нет».
Даниил оборачивается резко, шарахается в сторону- пусто. Только ковер позади него примят так, словно бы мгновение назад здесь кто-то стоял.
Он снова поворачивает голову. Глядит в зев открывшейся перед ним комнаты…
Никого.