Морозно, тихо, свежо.

— Ни души снаружи…

Темная ночь осела на снежные шапки бескрайним полотном, а на всей заметенной улице не было ни звука. Широкая дорога между однотипными частными домами и вычищенными тропинками к крыльцам блестела морозом: корка покрыла сугробы и теперь отражала бледно-желтый свет фонарей, пока все вокруг застыло, недвижимо.

Ключ в замочной скважине где-то за его спиной раздался слишком уж тихо, равномерно проворачиваясь несколько раз, пока совсем не стих, спрятавшись в чужом теплом кармане. Шаги хрустели так, словно на весь мир не существовало ни единого звука.

Три часа ночи. Морозно, тихо, пусто и свежо. И лишь всепоглощающая, но столь приятная тьма, которую разбавить даже высокие фонари не в состоянии. Ранпо запрокинул голову, поежившись, когда плотно завязанный шарф оголил шею, и с неба на него не посмотрело ни одной звезды — его все затянуло тучами, и казалось оно чернее некуда. Как плотное и тяжелое одеяло, которому конца и края не было видно.

Со спины его взяли за талию длинные руки в пальто. Ладони в перчатках легко легли на бока, и Ранпо шагнул назад, ближе, в сплошной тишине его шаги хрустели сонно, словно не по-настоящему, а находились где-то очень далеко. Упершись спиной в высокую фигуру Эдгара, Ранпо улыбнулся ему, запрокидывая голову еще дальше, чтобы заглянуть в лицо.

Глубокая, глубокая ночь. До рассвета еще далеко, а луны не видно, и Эдогава обернулся на их следы, что тянулись по заснеженному тротуару двумя четкими рядами. Подошвы отпечатывались как на месте неосторожного преступления, каждый протектор оставлял четкий след, словно обведенный мелком.

Они шли молча, выпуская из рта клубы пара, которые взметались вверх и растворялись в воздухе, белые, невесомые. Шуршали рукава пуховика, щеки розовели от холода, а пальцам было холодно даже через перчатки, и поэтому они довольно быстро расцепили ладони, чтобы спрятать каждый в свой карман. Канун протестантского Рождества, но ни один дом в их районе не блестел ни гирляндами, ни украшениями, не выставил елки или декорации на передний двор. Все было до безжизненного тихо, спокойно и мрачно.

Кто-то стучался в их дверь, чтобы пойти войной на ассоциацию домовладельцев, но быстро понял, что Эдгару скорее было все равно на праздники и украшения, когда Ранпо сказал ему, что, в целом-то, ему тоже было на внешнее убранство абсолютно побоку, и скрылся в сторону соседской двери.

Сейчас Эдгар, конечно, думал, что надо было подписать петицию. Сейчас бы весь район блестел бы всеми цветами сразу, мерцал в глазах и виден был бы из космоса. Но был уже канун Рождества, а ассоциация запретила вывешивать что-либо. Иными словами, светское общество.

Отчасти По хотел бы свозить Ранпо ближе к центру, показать широкие сверкающие улицы, горящие огнями билборды и звенящие колокольчиками двери магазинчиков в домах, но Рождество — семейный праздник, а семья, увы, не пряталась среди высоток и шуршащих ботинками прохожих. Одна семья была в Вирджинии, другая — осталась в Японии, а они втроем с Карлом ютились от холода и прохожих в частном дома в Миннесоте.

Они дошли до выезда из района: дома резко закончились, а дорога завернулась в кольцо с выездами в три стороны, и скрылась за заснеженным горизонтом.

— Обратно? — Предложил Эдгар, остановившись и посмотрев на Ранпо сверху вниз. Ранпо зажмурился, встряхнувшись от холода, и широко зевнул, а затем пожал плечами. Лицо свело от холода, ни один звук ему сейчас не выговорить. Может, он был бы не против улечься в снег просто так, засмотревшись на черное небо и блеск кругов от фонаря на стеклах очков, и уснуть вот здесь, под боком Эдгара, сделав парочку снежных ангелов. По такого не оценил бы, поэтому Ранпо просто взглянул вверх, когда с неба посыпался мелкий-мелкий снег.

— Пошли, — кивнул он, вынув ладонь из кармана и поймав снежинку на перчатку. Одна за другой они застыли на руке, а затем растаяли под теплым дыханием, поднесенные к лицу. Эдгар протянул свою ладонь, предлагая ее Ранпо, а затем крепко сжал и наклонился вперед, чтобы поцеловать, не отрывая глаз от покрасневшего от холода лица Ранпо. Тот заулыбался и отвернулся, спрятавшись в шарф.

Рождество сияло легким снегопадом, что потихоньку заметал их следы, вновь превращая тротуар в нетронутое бескрайне-белое полотно. На улице ни души. Ни капли лишнего света. Ладонь в ладони, шаг к шагу, они возвращались домой, где непрерывно горела желтым огнем елка, на столики и диванные ручки наброшены красно-белые коврики в клеточку, а Карл наряжен в красивый зеленый поводок.