Morning

Солнечный луч, пробивающийся через жалюзи упал на его лицо. Леонард поморщился.
Спина затекла. Шея затекла. Он сидел на полу, прислонившись к дивану, и его собственное тело отзывалось глухой болью во всех суставах.

Он не помнил, когда отключился.

Память о прошедшей ночи обрывалась на моменте, когда он закончил накладывать повязку. Кажется, он хотел проверить пульс. Кажется, она что-то бормотала. А потом — темнота. Не сон,а скорее провал. Тело просто взяло своё, вырубило сознание к чертям, не спрашивая разрешения.

Теперь голова гудела. Правый глаз слезился от яркого света. Он потёр переносицу, и только тогда понял, что вторая его рука сжата в кулак. Пальцы затекли. Он разжал их — на ладони остались небольшие следы от ногтей.

Диван был пуст.

Секунду Леонард просто смотрел на пустое пространство, где ещё несколько часов назад лежало тело — бледное, окровавленное, почти мёртвое. Подушка вмята. Красноватый след на сидении. И всё.

— Твою мать, — выдохнул он.

Голос прозвучал глухо и хрипловато. После отключки горло пересохло. Он поднялся — колени хрустнули, поясницу стрельнуло — возраст, чтобы дремать на полу у стены уже не тот. Он подошел к дивану. Потрогал подушку. Прохладная.

Давно ушла, — отметил мозг. — Несколько часов как минимум.

Он обвёл комнату взглядом. Лампа по прежнему стояла на тумбочке. Ровно. Жалюзи трепыхались от легкого ветерка из окна. Он не помнил, открывал ли он окно ночью.
Всё было в целом обычным. Серым. Утренним. Скучным.

Кроме запаха.

В комнате пахло ей. И её кровью. Тот самый запах, который Леонард бы предпочёл забыть и больше никогда не ощущать. Вот же он въедливый. Слизистую носа пощипывало.
Запах въелся в диван, в ковёр, в его собственную одежду. Он опустил взгляд на свою грудь — чёрная кашемировая водолазка, любимая, стоила бешеных денег, и теперь на ней расплылось тёмное пятно. Его было почти не видно, но запах был отчётлив. Он прикоснулся пальцами. Сухое. Впиталось.

Не приснилось, — подумал он. — Чёрт возьми, не приснилось.

Он снял свою водолазку и переодел на старую домашнюю белую майку.
Аптечка стояла раскрытой на полу — бинты, пластыри, ампулы с обезболивающим, хирургические иглы в стерильной упаковке. Всё разбросано, всё использовано. Он присел на корточки, начал собирать. Пальцы дрожали — мелко, противно, не от страха, — от усталости.
Он не спал нормально уже… сколько? Сутки? Больше?

Когда он поднял испачканный бинт, на пальцах осталась её кровь. Тёмная, густая, свернувшаяся, почти чёрная. Он поднёс руку к носу — запах ударил резче.

Другая, — подумал он. — Совсем другая.

Было много всего, что пришлось выбросить. Когда он закончил раскладывать все по местам, он захлопнул коробку и поднял её. Аптечный коробок снаружи был испачкан в красных отпечатках, — его отпечатках пальцев,измазанных её кровью. И эти следы ничем не оттирались.

На кухне холодильник встретил его резким щелчком и последующим мерным гудением, на плите стояла холодная турка с остатками кофе. Он помнил, что заваривал его, когда?.. После того, как зашил? Или до? Временной порядок смазался. А точно ли заваривал?
Он открыл холодильник — яйца, сыр, вчерашний суп, гречка. Ничего не тронуто.

Леонард направился в ванную. Там было чисто. Почти. Полотенца висели ровно. Зеркало не запотело. Но на краю раковины — несколько небольших тёмных пятен. Опять кровь. Он потёр пальцем — не соскребалась. Въелась в фаянс.
Он убрал аптечку на полку.

В ванной он долго смотрел на себя в зеркало.

Человек напротив выглядел паршиво. Щетина — уже не лёгкая небритость, а жёсткая, колючая, трёхдневная, а может и более, он не помнил в какой из дней брился нормально. Всё слилось в один. Под глазами — тени. Правый глаз слезился сильнее обычного и отдавал легкой пульсирующей болью.

Он включил воду, ополоснул лицо. Холодная вода отрезвила, но не прогнала тупую боль в висках. Он опёрся руками о раковину, посмотрел вниз. На белой эмали — ещё одно пятно. Её кровь. Она была повсюду.

— Кто ты? — спросил он у своего отражения.

Отражение не ответило.

Леонард повернул голову, рассматривая шрам — от брови, через веко, по скуле до челюсти. , Старый, стягивающий ткань вокруг правого глаза. Иногда в зеркале он казался себе чужим. Сегодня — особенно.

Он посмотрел на свои руки. Опустил в раковину, включил воду. Снова холодную. Тёр ладонь о ладонь, смывая то, чего не было видно, но что он чувствовал — липкую плёнку, чужую кровь, запах, который въелся в поры.

Вода стекала прозрачная, чистая, но ему казалось, что она должна быть алой.

Он выключил кран. Снова посмотрел в зеркало.

— Ты её выдумал, — сказал он вслух.

Слово повисло в кафельном пространстве.

Нет. Не выдумал. Есть же следы: кровь, запах, бинты, использованные медицинские принадлежности, пустые ампулы с обезболом.

Он смотрел на себя и не узнавал.

Он не понимал, кто сейчас смотрит на него из зеркала. Хранитель, который зашивает чужие раны посреди ночи? Бывший наёмник, который не задаёт вопросов? Или просто мужик, который впустил в свой дом существо не из этого мира, а теперь стоит и смывает с рук её кровь?

Леонард моргнул. Отражение моргнуло вместе с ним.

Всё.

Он взял полотенце, вытер руки, вышел из ванной.

В комнате было пусто. Солнце поднялось выше, полосы на стенах стали уже. На диване вмятина, —след от её тела. На полу — несколько тёмных капель, которые он не заметил ночью.

Леонард подошёл к окну, отодвинул жалюзи. Солнце ударило в глаза, и он зажмурился.

Когда открыл — на стекле был след.

Не от пальца. От ладони. Пять тонких отпечатков, прижатых к стеклу изнутри, как будто кто-то стоял здесь и смотрел на улицу перед уходом.

Или перед тем, как исчезнуть.