More.

Антон Арсения любит. Любит голого, громко и тихо, во всех возможных позах и местах. Обожает его раскованность и открытость, то, как Арс без стеснения показывает все, что хочет получить, и как тот всегда отдается в ответ. Обожает его громкие стоны и безумно сохнет по закатывающимся в момент оргазма голубым глазам. Ладно, скорее не сохнет, а дико течет. 

Течет с того, насколько преданно тот умеет смотреть снизу вверх, пока розовые губы кольцом обхватывают член. С того, насколько Арсений, черт бы его побрал, прекрасен в своей наготе. А иногда с того, насколько ему идет кружевное белье и чулки, ноги в которых Арс особенно широко разводит, либо по-блядски грациозно закидывает на его плечи. 

Арсений прекрасен в том, с какой жадностью терзает губами молочную кожу шеи, в том, как позволяет обсыпать засосами всего себя. Он без стеснения насаживается на член до упора и ерзает бедрами, имитируя фрикции. А у Антона мир опрокинулся в очередной раз с того, насколько тому надо сильнее, больше, глубже. 

— Боже, какая же ты блядь. Самому-то не стыдно, м? – выпаливает Антон чуть ли не на одном дыхании, тут же отвешивая звонкий шлепок по ягодице. Арсений рвано стонет, замедляя движения бедрами, и пьяно смотрит прямо в глаза. 

— Стыдно. А ты готов наказать меня? – его руки сжимаются на плечах и шее, оставляя после себя красные следы пальцев. Пиздеж – всецело, абсолютный. Арсению не стыдно, конечно нет. 

— Наказание должно оставаться наказанием, а ты, как последняя придорожная шлюха, будешь от него кайфовать,– едко прозвучавшие слова остывают на устах. 

Арса точно мажет с того, насколько грубо с ним общается Шастун. Но Антон то знает, что ему только это и надо – без чувств, грубо и жестко. Так, что б дрожали ноги и заплетался язык, что бы все мысли наглухо выбивало из головы с каждым последующим толчком. 

Чтоб его валили на кровать, заставляя шире развести колени в стороны. Чтоб без остановки били по бедрам, оставляя синяки. Хватали за запястья, вжимая те в кровать, чтобы даже малейшей возможности двинуться не оставалось. Чтобы Антон дышал им так, будто нуждается в этом больше всего на свете. 

И Антон дышит, почти не позволяя дышать Арсу – втрахивается в податливое тело грубо, громко сталкиваясь бедрами к бедрам, в это же время вдавливая того в кровать за шею, абсолютно наплевав на все моральные принципы. Их-то и нет давным-давно, остатки совести и культуры задохнулись под штанами еще благие сорок минут назад, когда в Арсении щелкнул нужный переключатель. 

Толчки грубые и быстрые, от них каплями по всей промежности стекает густая смазка и гудят яица. Арсений не в силах даже стонать – настолько хорошо. Лишь держится рукой за Шастов бок еле-еле, и старается выхватить малейший глоток свежего воздуха в этом пошлом беспределе. 

Когда понимает, что кислорода не осталось от слова совсем – бьет по руке чуть ли не истерично, чтобы горло отпустили. И Антон реагирует сразу же, к этому всему замедляя толчки, позволяя отдышаться. 

— Какой же ты у меня открытый, Арс. Отзывчивый, чувственный. Образцово-показательная блядь,– шепчет прям на ухо, пока у самого Арсения бензиновые разводы перед глазами разливаются яркими пятнами. 

Да, Антон Арсения любит. Такого, какой он есть – со всеми пошлыми заскоками, фетишами и туманным «больше» в голубых глазах.