Монолог маргинала
Апогеем становления каждой личности душегубного города было строгое воспитание. Каждому кутёнку с рождения указывали на две вещи: когтистой, шершавой, израненной лапой матери — вверх, на мутное небо.
Оно было белым в понимании философском, было серым, если упростить, а по сути — грязно, карикатурно зелёным. Смешивало в себе краски многолетней зелёной плесени с кусков синтетического хлеба, вкрапления мерзкого бурого цвета запёкшейся венозной крови и едва заметные полосы прожекторов из бесчисленных наслоений жилых домов.
С детства нас убеждали верить — бог сидит именно там, именно в слякотной массе неестественного цвета, которую нас приучали видеть исключительно светлой, почти добела раскалённой из-за величия обитателей поднебесных.
Если забраться достаточно высоко по иерархической лестнице, можно узнать, что оттенков у нашего неба намного больше. Что где-то там и вправду живёт бог. Лоснящийся всеми цветами холодных оттенков, сверкающий тёплыми звёздами, он во все четыре глаза наблюдает за шебуршением тех, кто смеет тыкать в него пальцами смерти.
Он велик и бескарен, он держит в своей власти все наши жизни. Это истина, которую должен выученно повторять каждый из нас.
Но что, если я не верю в то, что могу увидеть своими глазами? Нет, правда: как минимум зачем, например, великому существу вообще четыре глаза? Если, по данным черт пойми откуда сведениям, два из них видят мир настоящий, а остальные два делят между собой прошлое и будущее — в чём тогда суть нашего существования вообще? Если этот бог — наше начало, наше течение и наш конец в одном моменте, у него в глазах случаем не рябит?
А куда бы тогда смотрел условно пятый глаз? Чепуха.
Возможно, я мыслю слишком низменно — свойственно моему маргинальному образу жизни.
Ведь помимо заведомо философски белого неба есть ещё и то место, где живём мы. Место, названное душегубными землями, что смешно: ведь ни одной живой души здесь не обитает, и кого здесь собрались губить — вопрос хороший. Зато сотни голодно сжираемых местными шавками трупов здесь в избытке. И бродячих трупов вроде меня — тоже.
Ведь мы очень глубоким смыслом издавна заложены как чёрный цвет. На всех старых и новых бумагах, даже в цифровом варианте — благо, технологии позволяют, — мы всегда ходим по гудроново-чёрной земле. Она вязкая и липкая от всё той же крови. И вместо звёзд здесь — россыпь чужих вырванных ногтей и разбросанных зубов:
белых — от маленьких детишек, с детства учащихся окрашивать нефтяную почву;
слегка желтоватых — зубов маргинальных курильщиков, которые разбрасываются ими по профилю своей деятельности;
серебряных — от неких вельмож в накрахмаленных костюмах, и цвет их разлетающихся клыков подчёркивает металлический блеск кастетов.
Бывают даже золотые, но они реже задерживаются в чёрных лужах. Их потом вставляют заново, чтобы было что выбивать. Это всё-таки чья-то работа.
Но что, если в конце концов я знаю, что под смоляным асфальтом мы стоим на белёсом песке? Говорят, это пыль костей одной из погибших для нашего народа богинь. Но это мало кто знает, ещё меньше кто помнит и вообще никто не почитает.
Бог с рябящими от прошлого глазами это самое прошлое не берет в расчет. Хранитель вечности предпочитает жить здесь и сейчас, нарушая собственные устои.
И как с таким беспринципным повелителем можно заниматься чем-то кроме крошения чужих кальциевых наростов? Может, я просто хочу доказать, что делить мир на чёрное и белое — чушь несусветная. Хоть и интересная.
В конце концов, если бог гниющего неба и безбожное существо, порождённое наземной смолой, сольются воедино — какого цвета оно будет?
Оно будет не богом и не безбожником. Оно станет божеством.
Смешав в себе воедино черты всех, кто харкался кровью на небосвод, заставляя всё это стекать обратно в лужи чужих тел — таких же, плюющих в плесневелый потолок, — божество станет серым. Конечно, философски. И своим угрюмым цветом перевернёт устои вещей как минимум на девяносто градусов. Может, даже больше.
И в насмешку над биомассой, корчащейся в собственной агонии тел, укроет смоляной ад белёсыми хлопьями снега. По-философски белого, как небеса. Сравняет всех в общей агонии — яркой, как божья обитель, и приторно тягучей, как безбожные звери.
Но я не четырёхокий бог. Даже не бог вовсе, если так поразмышлять. Я и белый, и серый, и чёрный, и в философии нашего мира места мне нет.
Два моих глаза видят настоящее — монохромно и не во всех цветах, разделяя его лишь на контрасты. Так, как нас учат. Учили — даже где-то далеко от этого места. А третий глаз, глядящий в будущее, ослеп от вечного страха увидеть собственный конец.
Наверное, для баланса нужно всё-таки видеть начало. И, наложив на монохромность мира глазную рябь прошлого, будущего и настоящего, можно узнать, в чём же на самом деле суть наших жизней.
А пока мы просто будем красить небосвод, выглядывая меж бесконечных балок и проводов, карабкаясь по балконам, отряхивая лапы от гниющей требухи, взбираться на крыши и смотреть на первый и единственный снег, что хлопьями закроет разводы крови на небосклоне.
Всё-таки в этом месте холод просто собачий, как же я буду здесь жить?