Молодой — значит, бессмертный

Она была похожа на русалку: утренний туман прятал её белокурые волосы, голубые глаза и веснушки. Лёва зашёл в холодную воду по лодыжки, чувствуя, как из-под неровных камешков пробивается илистое дно, и сощурился.

— Эй! Сейчас нельзя купаться!

Он попытался встать на цыпочки, но острые края речной гальки врезались в ступни, Зайцев запнулся и чуть не упал, криво прошагав вперёд и выставив над беспокоящейся гладью руки.

— Из какого ты отряда? Если сейчас же не вернёшься в вагончик, вечером за тобой придёт Водяной!

В ответ послышался звонкий смех, и он разглядел сквозь медленно уходящую дымку, что девочка начала спускаться с большого валуна у подножия горы.

— Кого ты хочешь этим напугать? Первоклашки и те знают страшилки лучше!

Слыша приближающееся шуршание воды и чувствуя, как холодные маленькие волны бьют его по коленям, Лёва наблюдал за тем, как девочка подходит ближе, переходя реку вброд. Эта часть у стихийного лагерного пляжа была более-менее спокойной: мягкое, но не проваливающееся дно, глубина по пояс, пологий залаз и тихое течение. Но буквально через пару метров река Моржанка резко поворачивала, с небольшого водопада набирала течение и опасно-стремительно неслась вдоль скал и расщелин. А Моржанкой её прозвали за то, что вода даже в середине лета была прохладная.

Чем дольше Зайцев стоял, тем меньше чувствовал собственные ноги. Он хотел было поторопить незванную в такой ранний час на реке гостью, когда сумел разглядеть её полностью. Это отняло последний дар речи. Стройная, слегка загорелая, в коротких рваных шортах и обтягивающей майке, сблизи она всё больше напоминала ему сон. Прекрасный сон.

Внезапно он стал так уверен в том, что она сможет сделать что-то, чтобы обычная среда ощущалась как-то по-особенному. Но Лёва быстро отбросил эти мысли, когда девочка уже начала его обходить. Взволновавшаяся вода вновь тронула ноги чуть выше уже устоявшейся линии, отчего по телу пошли неприятные мурашки.

— Ты в курсе, что даже если ты из старшего отряда, всё равно нельзя ходить на реку без вожатого? — кинул он в её спину, тоже двигаясь к берегу. — Мне нужно узнать, как тебя зовут. Эй!

Она подхватила свои шлёпки и побежала, звонко, громко смеясь, как будто в Лёве и его словах совсем не было смысла. Зайцев не стал пытаться догнать её и лишь остановился на берегу, уперев руки в бока и смотря ей вслед. Честно говоря, он ожидал, что это то самое лёгкое и тёплое лето, которое потом будет сниться в феврале. Но очевидно, что уже с этого самого момента дела так не сложатся.

Лёву отправили в этот лагерь вожатым по сущей ошибке. Какой он к чёрту педагог, если его познания о детях заканчивались на автобусных остановках, когда он боялся подойти к этой низкорослой матерящейся толпе? Колледж, в котором он бывал аж дважды, очевидно, был другого мнения. Как итог: третий отряд, двадцать четыре девочки и помощница, старший воспитатель, возрастом в пятнадцать лет. Лёве было двадцать, и он был создан не для этого.

В домике отряда пахло лавандой и непроработанными психологическими травмами. Дети, девочки, краснеющая перед ним вожатая — Зайцев понятия не имел, что с этим нужно делать. Он должен быть для них наставником, должен соблюдать расписание, но давайте признаем честно, что подъём в семь утра придумали те, кто сам в такую рань ни разу не вставал. И чтобы в семь часов дети уже стояли на зарядке, Льву нужно было встать в шесть, а поднять их в полседьмого. Задача со звёздочкой, а в математике он никогда не был силён. И никто в этом не виноват, ведь двадцать лет — это тот возраст, когда в наушниках играют хиты прошлого столетия, а душа жаждет приключений и летних романов. Некоторые созданы, чтобы сидеть у реки, некоторые, чтобы знать о пуговицах, а остальные — чтобы причёсывать маленьких кровопийц по утрам.

Все мысли Лёвы были заняты музыкой. Он мечтал вернуться к тому распорядку, к которому привык за долгие школьные годы: валяться в кровати весь день, закидывать в рот заветренные кириешки и убегать до двух ночи на улицу. Чтобы в этом вечернем не жалящем тепле, проболтаться с друзьями на скамейке перед ДК, проораться на чужом скутере, натереть на пальцах мозоли от гитарных струн и проводить солнце за горизонт на крыше с ржавой антенной и отошедшим асфальтовым покрытием. Но стоило только ему взяться за гриф, как появлялась Оля:

— Нужно повязать девочкам галстучки и отвести на полдник…

— Сходи за водой на колонку, у нас кончается, а вечером уже комары.

— Помоги девочкам раскрасить плакат, они очень хотят, чтобы это сделал именно ты!

Оля… Оля была маленькой и невыносимой. Пятнадцать лет — видимо тот возраст, когда влюбиться можно даже в первый столб. Наверное, это была такая особенность возраста и девочек. Она тряслась в Урюпинском трамвае и думала о любви, она вгоняла занозы в ноги на старой лавочке и смотрела на звёзды, — вся её жизнь, все её мысли были заняты чудесами, и Оля верила в это так, как можно верить только в пятнадцать. По крайней мере, её личный дневник с принцессами на обложке, который она думала, что незаметно прятала под подушку каждый вечер, и её сентиментальные песни, слышимые через проводные наушники, говорили об этом.

Так вот на это лето её столбом и объектом томных вздохов стал Лёва, впрочем как единственный подходящий столб из существующих. Плаврук, физрук и военрук чуть за сорок явно не входили в этот вожделенный круг, а больше парней в лагере не наблюдалось. Ну кроме тех, что состояли в отряде, конечно.

Зайцев не был впечатлён перспективой быть чьей-то мечтой, во многом потому, что такого внимания и в родном районе было хоть отбавляй, а тут, в лагере, он был в ссылке, он был заключённым, которому хотелось всего трёх вещей — домой, заниматься музыкой, отдыхать. Любви в этом списке не было (и загадочных русалок в утреннем тумане на реке тоже).

— Лучше бы я стал динозавром, чем ходил в школу!

— А?.. — Лёва очнулся посреди рассказа, когда маленький мальчик, стоя перед ним в одной пижаме с плюшевым мишкой в руках, уже почти закончил что-то говорить, а Зайцев по-прежнему не был в курсе, что с этим следовало делать.

Да и вообще, что это за мальчик, тоже непонятно. В его отряде, по такой счастливой случайности, состояли только девочки. Лев нахмурился и заозирался, открыв рот и взмахнув руками. Девочки вокруг занимались тем, на что, как ему казалось, тратили всю жизнь — причёсывались, говорили о мальчиках и клеили наклейки в свои личные дневники. Он зацепился взглядом за одну, которая смотрела в окно. Это была Танюша — так называли её все взрослые, потому что Танюша знала всегда всё и обо всех. Кто не убрал за собой завтрак, кто ходил после отбоя, кто проткнул мячик, танцевал с другим на дискотеке и от кого у всего отряда вши. Никто не знал, как у неё это получалось, но все, кому время от времени требовалась такая информация, был предоволен находкой в лице этой девочки.

Танюша перевела на него взгляд почти сразу, будто почувствовав, что на неё смотрели, и лучезарно улыбнулась. Её круглые щёки сложились морщинками, спрятав рассыпавшиеся по лицу веснушки, а карий шоколадный взгляд блестел лишь из щёлочек. Она всегда заплетала свои короткие рыжие волосы в две косички, которые торчали в стороны от ушей, как антенны, и улыбалась так, будто уже всё о тебе знала. И Лёва был уверен, что это действительно так.

— Это Витя, младший брат Алёны, ему пять, и он хочет домой. Каждый день бегает к старшему, чтобы позвонить, а потом плачет в трубку по полчаса, что скучает по Лёве, — пока говорила, она болтала ногами, держась за бортик кровати, на которой сидела. Зайцев изогнул брови на последнее высказывание, ничуть не удивившись всей остальной информации. Танюша пожала плечами. — Это его любимый кот. Ему десять лет.

Лёва вздохнул. Хоть поток её речи и был достаточно полезным, от Танюши откровенно быстро устаёшь. Эта низкорослая рыжая стукачка была одновременно и незаметной, и слишком всеобъемлющей из всего отряда. Он отправил мальчика к сестре, которую отдалённо узнал по ярко-розовой футболке в толпе других девочек, зачем-то собравшихся у одной из кроватей, и спешно вышел из домика, чтобы к нему не успел прицепиться кто-нибудь ещё.

Если от крыльца сделать несколько шагов влево, не доходя до беседки и чуть повернув за домик, можно было уединиться на те несколько ценных минут, за которые Оля не успеет опомниться, что его нет рядом. Лёва приходил сюда не так часто, чтобы не привлекать внимания к месту, да и потому что тут было не совсем уютно, но когда нужно быстро остаться одному — оно идеально подходило. Он сел на корточки, прижавшись спиной к стене домика, и прикрыл глаза, запечатлев перед собой невысокие берёзки, выросшие на склоне горы, в которую упирался забор. Ветер приятно шептал на уши что-то осторожное и тихое, обдавая теплом кожу. Солнце было в зените и хорошо припекало, но жара не жалила, а скорее согревала. Зайцев на секунду задумался о том, как, возможно, сейчас было бы хорошо искупаться, и вспомнил девочку, которую видел утром на реке.

Эта сцена — утром, на берегу, по колено в холодной воде и тумане — выглядела, как последний безопасный момент перед большими переменами.

Он помнил её образ, как короткую тень, — неясный, загадочный, почти пугающий. Она смеялась и будто сияла, а затем стала такой реальной прямо перед ним, но вот он уже видит только убегающий по мокрой траве силуэт. Её золотистые волосы, подпрыгиващие и разлетающиеся в стороны, голые стопы, чуть грязные от земли и старых шлёпок, короткие шорты и тесную футболку.

Когда-то он слышал от своей бабушки такую историю: летом русалки бегают по лесу. Они уже вышли из-под земли весной, упали с деревьев, где некоторое время находились, и теперь бегают. И пусть это было очень глупо, Зайцев почему-то думал о встретившейся незнакомке именно в таком ключе. Создавалась впечатление, что теперь он вообще будет думать о ней всегда: когда сны будут приходить к нему фрагментами летних воспоминаний, когда в мире закончатся краски и на тёплую землю ляжет белый и пушистый снег, когда полдень вновь затянет свою мелодию, погрузив лес с тишину и умиротворяющее тепло.

Лёва улыбался, сидя за домом с закрытыми глазами, пока Танюша не выглянула в маленькое квадратное окно прямо над его головой.

— Ты чем-то здесь занимаешься? — на самом деле, Лёва сомневался, что это был вопрос, потому что Таня мало когда не знала чего-то.

Зайцев сощурился и поднял глаза. После короткого сна весь мир вокруг казался размытым.

— Мне приснилось рязянское небо и моя непутёвая жизнь, — соврал он девочке, на что она лишь хихикнула. Её рыжие косички несильно покачнулись, а веснушки на солнце казались яркой россыпью светящихся звёздочек.

— А я знаю, кто сегодня утром, гулял за пределами лагеря… — она заискивающе улыбнулась, когда Лёва дёрнулся. Он многозначительно молчал и надеялся, что Танюшка не станет сильно долго измываться. Она и не стала и, похихикав только пару минут, которые для Льва пролетели почти незаметно, словно их и не было вовсе, посмотрела на гору. — На речку в такое время обычно не пускают даже старшие отряды. Свободно туда могут ходить только работники лагеря.

Грудь Зайцева задрожала. Он вскочил на ноги, глядя перед собой широко раскрытыми глазами. Ну конечно! Теперь уж круг сузился намного больше! Эта русалка могла быть одной из вожатых, либо медсестрой, либо кухонным работником, либо… Оу, нет, круг совсем не сузился… И когда Лёва уже поник, Таня решила не мучить его:

— Да Нюдя это. Повариха наша. Она в колледже доучивается. Здесь на практике. Разве ты не…

Лёва сорвался и побежал. Правда, пока не знал, зачем и куда, и к кому… Но уже спешил через весь лагерь по щекочущей лодыжки траве к столовой. Время для обеда было ранним, но уже отбивающим остаток минут. У него оставались считанные мгновения для… для чего? Лёва резко остановился, чуть-чуть не добежав до дверей столовой. А куда он, собственно, спешил? Даже если она там, это не имело никакого значения, ведь так? Им не о чем было разговаривать, и не за чем было знакомиться. И утренняя встреча тоже причиной стать не могла, потому что… Да потому что Лёва даже разглядеть её толком не успел!

Он нахмурился. Что-то странное в последнее время происходило в его голове. Когда обычные девушки стали казаться необычными, когда возникало желание сыграть на гитаре мотив позаунывнее, поромантичнее. Когда внезапно возникало настроение нюхать дождь или проснуться в каком-нибудь другом, совершенно неизвестном, новом мире. Возможно, это всего лишь подростки, и он всё ещё в числе них. Но этих чувств Лёва боялся, как дети боялись темноты. Первое лето, не связанное со школой, первый курс, первая работа, первая любовь… Всё такое сложное и незнакомое.

Издалека уже виднелись толпы в разноцветных пилотках и галстуках — отряды выкрикивали свои речёвки и спешили на обед, а Зайцев всё ещё стоял посередине поля, как полный идиот. Он нахмурился, сжал руки в кулак и сделал шаг. Затем второй. Следом третий. Из столовой сильно пахло чесноком и уверенностью.

Возможно, что-то успеет в нём измениться за это лето, а, возможно, и нет. Это не так важно, ведь попыток было неограниченное количество. И если у Лёвы не получится в этот раз, он обязательно попробует в следующий. В конце концов, он всего лишь подросток, и вся его жизнь ещё впереди!