Молитвенник

 Ференц смотрел вслед шести удаляющимся фигурам – теперь, когда туман рассеялся, это хотя бы было возможно. Они растворялись в горизонте, и так же уходили вдаль, в прошлое эти три знаменательных дня на лесной опушке. Под кожей до сих пор свербило от одной мысли о прошедшей ночи.

Шесть, сумевших избежать проклятия Бледного Края. Не сбежать, но уйти с миром. Для Ференца мир схлопнулся до этой самой опушки с пожухлой травой. Так непривычно было смотреть на неё без ставшего родным тумана. Впрочем, оставался ещё туман в голове, и избавиться от него будет в разы труднее.

На земле, вытоптанной бессонными ночами в попытках отогнать тварей и собственные наваждения, догорало пепелище. Так же сейчас тлел огонь в душе Ференца, тот огонь, что вёл его всё это время, на деле – лишь дым без огня.

Всё это время он слушал речи, подчинялся приказам Божества болезней, а не своего бога. Ещё одно воспоминание – озарение, – прошедших дней, отзывающееся куда большей болью, чем ожоги. Ведь что есть тленная плоть, если сломана, извращена душа?

Имел ли теперь право Ференц возносить молитвы Фаерусу, или справедливее будет оборвать жизнь, пока он не осквернил ещё что-нибудь? Хотя, может, это снова нашёптывал голос Божества, осевший на стенках разума смоляными подтёками. Очиститься бы, выжечь заразу…

Один путь. По дороге сюда Ференц потерял свой молитвенник: первое, что он купил уже в сане священника. Карманная книжечка из кожи, рыжей, как само пламя, прошла с ним через всю жизнь – ту её часть, которую Ференц считал настоящей и единственно важной. Ту, что обернулась ложью, как тварь прячется за человеческой личиной.

Томик с молитвами выпал из рук в момент страха и остался где-то в болоте. Найти заветную книжечку, вытащить любой ценой, выцарапать её с кровью, если придётся. Прочитать первую молитву, пусть буквы расплывутся. Ференц знал их наизусть, но молитвенник был необходим. Жизненно необходим. Как глоток воздуха, когда вырываешься из трясины.

Эта книга сейчас – и есть душа Ференца. Настоящая, нерушимая душа, погрязшая в болотной лжи Божества. Спасти её – книгу, душу, – иначе нельзя. Иначе – только бесконечное болото.

Путь предстоял сложный: едва ли Ференц вспомнит, где среди одинаковых деревьев обронил молитвенник. Тогда были сумерки, был туман, была тревога и помутнение рассудка. Может, молитвенник утонул безвозвратно. Может, там поджидают твари, которые разорвут одинокого священника в считанные мгновения. А может, всё проще: Ференц заплутает и сгинет в болотах, очистившихся, но всё ещё опасных, коварных, как голос Божества, что разъедал душу всё это время.

И всё же Ференц не мог, не имел права не попытаться. Глупо так рисковать ради молитвенника – Эжен сказал бы, это просто мёртвые деревья, чернила и кожа. Но это всё, что осталось у Ференца, а когда нет веры, ради чего жить, если не ради того, что сам поставил на алтарь?