Молитва на двоих

Какой же окаянный мороз выдался этой январской ночью. Снег сухо хрустел под ногами, а беспощадный холод так и резал щеки. Узкая, едва протоптанная тропка вела к приземистой церковке на пригорке, бревна которой уж издавна потемнели от времени. Купол же терялся в сизом зимнем небе будя местных крестьян чистым перезвоном колоколов.

Дверь, скрипя стылыми петлями, непривычно громко распахнулась. На пороге показался мальчишка в овчинной полушубке, пошитой явно не по росту, подпоясанной потертым ремнем. Из под резного платка выбивалась длинная белокурая коса, перевязанная темной тесемкой.

Вслед за ним, в церковь потянуло стужей, отчего многие недовольно оглянулись.

Снег с валенок посыпался на каменный пол. Микола поспешно отряхивался, когда вдруг оступился, случайно задев стоящую близь скамью. Та предательски скрипнула, резко нарушив благоговейную тишину.

— Ой…— громко вырвалось у него.

Одна из старушек тотчас обернулась, злостно сверкнув глазами. Мальчуган виновато потупился, понурив голову.

Здесь было поразительно чисто, тепло и тихо. Осторожно переступая с ноги на ногу он прошел вглубь. Прихожане стояли плотно, плечо к плечу, словно согревая друг друга с морозной улицы. С закрытыми веками, сжимая восковые свечи в руках, они что-то тихо нашептывали.

Глаза белокурого с любопытством метались повсюду. Высокие своды потолков под которыми доносилось почти ангельское, завораживающее пение. Он не сразу понял откуда идет звук, пока не прошел чуть вперед и не разглядел под потолком узкий резной балкон с певчими.

Свечи дрожали в медных подсвечниках, отбрасывая тени на обветшалые иконы. Запах ладана и восковых свечей так приятно ударил в нос, что белокурый с приятным удивлением, громко втянул воздух полной грудью.

– Извините, я тут к… – прошептал Микола, пробираясь между людьми, когда вдруг разглядел вдалеке знакомую темную копну волос. Не сдержавшись, он сорвался на радостный восклик. – Федька!!

От неожиданности, брюнет вздрогнул, а затем обернулся. Щеки налились густым румянцем, когда несколько пар глаз устремились прямо в их сторону.

А белокурый, словно не ведая стеснения, уже протискивался к нему сквозь плотный людской ряд. Добравшись, он радостно сверкнул своими гетерохромными глазами и расплылся в теплой улыбке.

– Я…! – начал было он, собираясь вывалить все разом, но его тут же перебили.

– Потише ты! – резко и испуганно прошептал Федор. – Платок сними.

– Зачем это? – искренне удивился тот, даже позабыв о необходимости шептать.

– Так положено. – резко отрезал брюнет и тут же бросил взгляд по сторонам.

Белокурый моргнул, но спорить лишний раз не стал. Послушно стянув платок с головы, на плечи рассыпались растрепанные, светлые пряди, выбившиеся из пышной косы. Федор украдкой бросил на него взгляд и одобряюще кивнул.

Сам он стоял ровно, спокойно, почти неподвижно, будто часть самого храма. На плечах висела белоснежная рубаха, подпоясанная красным пояском, отчего его тонкие очертания сразу бросались в глаза. Копна черных прядей, спадающих почти до плеч неустанно лезли на глаза, но он и не смел их поправлять. И все же, краем глаза, брюнет поглядывал за стоящим рядом неспокойным соседом.

Микола сначала пытался подражать ему, но хватило его совсем ненадолго. Он начал вертеться. То косу, то полушубку поправит, то переступит с ноги на ногу.

Он, в очередной раз, оглянулся по сторонам и попытался чинно сложить руки как у стоящей близь соседки, но вскоре неловко расцепил их. Затем снова сложил, но уже иначе.

Наконец, не выдержав, он наклонился к Федору и зашептал:

— А чего они так поют? Как на похоронах.

— Не говори глупостей, — сквозь зубы прошептал темноволосый. — Это хор, молятся Богу.

— И Он вправду слышит? — удивленно спросил белокурый.

Окружающие все чаще и чаще оглядывались на них. Федор пуще зарделся румянцем от стыда.

— Да, — коротко ответил тот. — Поэтому и тише надобно,

Микола слегка задумался, а затем, словно осененный, распахнул глаза.

— Так это выходит…если громче сказать, Он и услышит быстрее? — прошептал он с заметным воодушевлением. — А ежели я…

Он чуть приподнял голову, явно собираясь сказать что-то вслух.

— Из ума что-ли выжил?! — Федор тотчас испуганно отдернул его за рукав. — Сколько ж можно уже, вечно ты….

Брюнет тотчас осекся на полуслове.

Микола замер. Его светлые брови чуть сошлись, улыбка сползла с лица, а глаза сначала удивленно расширились, а затем потускнели. Он виновато опустил голову, перестал вертеться и тихо сложил руки перед собой уставившись в обветшалые половицы.

– Я ж не нарочно…— почти неслышно пробормотал он.

Федьку вдруг слова эти больно кольнули. Он ведь как никто другой знал, что Миколку никто никогда и не водил по храмам, никто не учил стоять смирно, креститься и молиться. Выросший сирота среди шума на улицах, откуда ему только было знать эту благоговейную тишину?

Федор иногда об этом забывал, вот и сейчас вспомнил слишком поздно. Слишком уж светлый мальчишка был, никто бы и не подумал, что участь ему выпала такая тяжкая. Всегда улыбчивый, открытый, тянущийся помочь каждому выпавшему из гнезда птенцу.

– Прости, – шепнул темноволосый, аккуратно взяв Миколу за рукав. – Я не со зла... Пойдем-ка лучше в сторонку.

Он мягко взял его за чуть шершавую от нещадного мороза, теплую ладонь и повел к дальнему уголку, где около стены раскинулись издавна потемневшие скамьи. Здесь гул службы доходил приглушенно, да и никто бы лишний раз на них не оглядывался. Свет от свечей мягко ложился на расписные стены и близь стоящие иконы. В воздухе все также густо стоял теплый и окутывающий аромат ладана.

Белокурый шел послушно за ним, хоть и был заметно напряжен. Он вдруг остановился, глядя в пол.

– Может оно и вправду не мое место? Я, ежели мешаю, могу и на улице обождать… Там мне привычнее, найду чем заняться!

Темноволосый удивленно повернулся, глядя на него.

– Да чего ж ты говоришь, Микол... – тихо укорил он и взяв его ладошки в свои, мягко продолжил. – Не гони мыслей таких. В Божьем доме всякому место найдется.

— Даже мне? – робко спросил тот, подняв свой взгляд.

В темных глазах Федора красиво дрожал свет от свечей. Впервые его лицо просветлело, а губы расплылись в теплой и искренней улыбке.

— Особенно тебе. — уверенно произнес он.

Микола улыбнулся ему в ответ, следуя за ним.

— А где ж Он…этот Бог?

Брюнет на мгновение задумался, а затем мягко ткнул пальцем в грудь Миколке, чуть выше сердца.

— Здесь, – ответил Федор негромко. – Всегда рядом с тобой. В добром помысле да в шепчущей совести,

Он оглянулся на мерцание лампад, строгие лики икон и церковный хор под самым сводом.

— А ещё здесь, — добавил он, улыбнувшись. — В молитве людской. Сюда и приходят, чтобы душу свою в порядок привести и не очерстветь.

Микола впервые слушал затаив дыхание.

— Федь, я никогда не молился…Научишь?

Федор на миг задумался. В храме протяжно прозвучал напев и кадило в очередной раз качнулось, разливая в воздухе теплый аромат.

– Да тут…и учить нечему. – наконец сказал он. – Стань смирно, перекрестись…да скажи, что на сердце у тебя лежит.

— А я… креститься то не умею, — совестно признался тот.

— Тогда смотри.

Федор медленно поднял руку, сложив три пальца в выученном с детства жесте. Ладонь упала на лоб, живот, одно плечо, а затем и другое.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — в приговорку шептал он.

Микола неловко пытался повторить, когда Федор мягко положил свои ладони на его, направляя каждое движение. И так пока белокурый окончательно не понял, что к чему.

— А говорить что? Прям все-все? — в очередной раз спросил Микола. – А просить тоже можно?

— Можно, — мягко кивнул тот. — Только не пустяков. Проси то, что тебе поистине дорого.

– Прямо вот…самое дорогое?

Федор утвердительно кивнул. Белокурый замолчал и уставился в полумрак между свечами, явно задумываясь. Больше они не говорили.

До самого окончания службы Федька украдкой наблюдал за ним. Белокурый мирно стоял посреди церкви, губы его иногда едва заметно шевелились, а веки опускались.

Чего могла просить и желать сиротская душа? Федор и не знал, но в сердце у него разлилось теплое и светлое чувство.

***

Пение помалу стихало и последние протяжные ноты растаяли в плотном воздухе. Прихожане зашевелились перекрещиваясь, поправляя платки, негромко переговариваясь иль кланясь знакомым.

Дверь отворилась и в церковь тонкой струей потянуло январской стужей.

— Пойдем, покуда народу не так много, — бросил Федя Миколке и тот одобрительно кивнул.

За порогом воздух был ледяной, но по своему чистый. Мороз тотчас стал резать щеки и Федор сильнее укутался в свой потёртый кафтан. Снег хрустел под валенками, а пар так и повалил изо рта.

Где-то высоко раздались прощальные звоны колоколов, отчего Федор зачарованно смотрел наверх.

Они оказались во внутреннем дворике церкви, где всегда было поразительно спокойно. Здесь почти никогда не было людей, поэтому Федька зачастую задерживался тут после служб. Летом здесь было укрытие от знойного солнца, травка нежно щекотала тело, а на стволы могучих дубов всегда можно было удобно облокотиться.

Зимой же, высокий храм защищал от сквозного и морозного ветра, укрывая своими бревенчатыми стенами.

Микола, тем временем, шагнул в сугроб, затем задрал голову и слегка прищурился.

— Гляди-ка, как сыплет!

Крупные снежинки лениво кружились в воздухе, мягко ложась на его плечи и густые ресницы.

Он рассмеялся и высунул язык, ловя падающие хлопья.

— Микол… — чуть укоризненно произнес Федор, хоть и не укрыл своей расплывающейся улыбки. — Простудишься ведь.

— Да ну, — отмахнулся тот, поймав еще одну снежинку. — Они может и холодные да чистые,

Он довольно улыбнулся, но краем глаза заметил, как Федька машинально прячет руки в рукава.

— Постой-ка… — прищурился он. — А ты чего опять без рукавиц?

— Да я… — чуть смутился тот. — Забыл надеть.

— Забыл он, — проворчал белокурый.

Не раздумывая, он стянул с себя плотные варежки и без лишних разговоров, сунул в чужие ладони.

— На,

— Ты чего? — растерялся Федор. — Сам же замерзнешь!

— А я не барин чай, — возразил тот, неуклюже натягивая варежки на его тонкие ладошки. — А вот ты совсем околеешь. Знаю я тебя, как захвораешь, так тебя до конца зимы не видать!

Миколка глянул на него, как закончил с рукавицами, добро улыбаясь:

— Ну что? Теплее?

Федор сжал пальцы, чувствуя, как к ним возвращается тепло.

— Да… спасибо.

Федор внимательно смотрел на него и наконец решился спросить то, что вертелось в голове еще с самого начала:

— А ты ведь раньше в церковь то не ходил. Чего ж нынче заявился?

— Да ты ж столько времени там проводишь. Я все глядел и думал, раз тебе там так хорошо, значит и место верное. А мне…— слегка замялся Микола. — ...мне с тобой везде ладно! Хоть в церкви, хоть на речке, хоть здесь,

Он чуть помолчал, но затем добавил:

— К тому же, раз тебе это важно… значит, и мне гоже посмотреть,

Федор растерянно моргнул, чувствуя как румянец предательски подступает к щекам.

— Глупости какие. — пролепетал он.

— А вот ничего и не глупости! — упрямо возразил белокурый. — Ты ж мне не чужой.

Он снова задрал голову к небу и поймал языком снежинку.

— Видал? Угощение небесное. Видать Бог послал.

Федор сам не знал сколько уже стоял и улыбался глядя на него. Вот он был весь Микола, как на ладони, простой и душевный, такой же чистый как звон колоколов и январский снег.

— Неужто у Бога снег просил? — смешливо спросил Федор.

— Да куда там, — махнул рукою тот. — Это все ерунда, ты же сам сказал - самое дорогое,

— И что же это тогда? — бездумно любопытничал темноволосый, не отрывая от него своего взгляда.

Он заметил как щеки Миколы слегка зарделись и он неловко почесал затылок, словно подбирая верные слова.

— Ты, конечно. — наконец ответил он и отвел взгляд в снег, заметно смущаясь. — Ты же знаешь, дороже тебя у меня никого и нет. А мы с тобой…такие разные, но вместе оно лучше то,

Слова словно повисли в морозном воздухе. Федор вдруг почувствовал как внутри все перевернулось.

Он поднял взгляд на Миколку, разглядывая его веснушчатый нос, выбившуюся из косы золотистую прядь и теплую улыбку. Сердце у него ударило где-то под самым горлом, щеки порозовели, а в животе впервые запорхали бабочки.

— Я… — начал было он, но так и не нашел сил подобрать слов.

Микола чуть удивленно посмотрел на него в ответ, разглядывая темные глаза и бледную кожу, тронутую багряным румянем.

Снег тихо хрустнул под ногами, когда темноволосый сделал неуверенный шаг вперед. Расстояние между ними почти всецело сократилось.

Федор неловко привстал на цыпочки и очень быстро, задержав дыхание, коснулся губами его щеки. Касание было почти невесомым и еле ощутимым.

В следующую же секунду он отпрянул, будто обжегся. Щеки вспыхнули пущим румянцем, а глаза расширились.

Микола тотчас замер, моргая, словно не сразу осознавая, что произошло.

— Ты чего…

Федор, от осознания и стыда, тут же развернулся. Он быстро сорвался с места, убегая прочь по утоптанной дорожке, поднимая снежную крошку в воздухе.

Белокурый стоял в растерянности посреди двора, коснувшись щеки своей ладонью, будто проверяя, не привиделось ли ему.

— Федя! — вдруг опомнился Микола. — Стой!

Он слегка улыбнулся и бросился следом.

— Да куда ж ты!

Снег хрустел под ногами, мороз неустанно щипал щеки, а дыхание предательски сбивалось.

Федя бежал неуклюже, легко поскальзываясь, явно не подготовленный к таким бегам.

Микола быстро нагнал его.

Он ухватил его за локоть, но не удержался и поскользнувшись, оба повалились в сугроб. Снег взметнулся в воздухе густым облаком.

— Ай! — завопил Федька.

Миколка оказался сверху, уперся руками в снег по обе стороны от его плеч, тяжело дыша и смеясь.

— Поймал! — радостно заявил он. — Ты чего удрал?

Федя тут же попытался вывернуться, однако вскоре понял, что это бесполезно.

— Пусти! Ты что творишь! — жалобно заверещал он.

— А ты чего целуешься да убегаешь? — прищурился Микола, наклоняясь ближе. — Это как понимать?

Федор замолчал и отвернул голову. Щеки предательски горели, а сердце неумолимо стучало.

— Я не хотел… — промямлил он.

— Но таки сделал, — мягко, но упрямо указал белокурый.

Он пристально посмотрел ему в глаза, выжидая объяснений или ответа.

— Это ж как получается? — тихо спросил он. — Это… по-настоящему?

Федя сглотнул и все же, едва заметно, кивнул.

— Ну тогда… — протянул Микола, после чего в уголках его губ мелькнула озорная улыбка. — Кто ж так целуется-то!

Он медленно и трепетно наклонился, давая возможность Феде отстраниться, но тот и не шелохнулся. Дыхание резко сбилось, а сердце бешено застучало.

Он почувствовал как теплое дыхание коснулось его щеки, а затем и губ.

Когда Федор ощутил его прохладные от морозного воздуха губы, он и вовсе забыл как дышать. Прикосновение было легким и робким, будто Миколка боялся как-то спугнуть. Мир сжался до одного крохотного касания и до гулкого стука собственного сердца в ушах. В груди расплылось обжигающее тепло, тонкие пальцы сами собой сжались в складке его полушубки.

Федор понятия не имел как отвечать, куда девать губы и руки. Он кое-как неуклюже приоткрывал рот, заливаясь пунцовым румянцем.

Поцелуй длился совсем недолго, но Федору он казался бесконечным.

Микола неловко отстранился первым, глядя на него. Федя все также остался лежать на снегу, не сразу сообразив, что все уже кончилось.

Губы у него едва заметно дрожали, а щеки предательски пылали. Слова застряли где то в горле и он так ничего и не сказал.

— Пойдем греться, а то околеем тут, — рассмеялся Миколка, легко поднимая Федю из снега. — В корчме нынче такие векошники спекли, пальчики оближешь!

Федор не отвечал. Он медленно и осторожно коснулся варежкой собственных губ, словно проверяя, было ли настоящим случившееся всего мгновение назад. С щек не сползал румянец и он просто следовал за ним держась за руку.

Снег звонко хрустел под валенками, снежинки мягко кружили в чистом небе, а звонкие перезвоны колоколов внезапно раздались вдали, превращая все вокруг в дивную рождественскую сказку.

Федя глядел на его белокурую косу, выбившуюся из под резного платка и губы сами собой расплывались в легкой улыбке. Было ли это правильным? Богу одному ведомо. Но по телу приятно расплывалось обжигающее тепло, согревающее даже в столь суровой январской стуже.

И пока он был рядом, удерживая его ладонь, можно было позабыть обо всем на свете.

А в той старой церквушке под самым куполом еще долго стояла благоговейная тишина, бережно хранившая две тихие молитвы юных сердец, вознесенные друг за друга.