Молчание – золото

Каждому гарантируется свобода мысли и слова – статья конституции, означающая ровным счётом ничего. Оставив до худших технократических времен ограничение свободы мысли, к свободе слова можно подойти с разных сторон: естественно-правовой, утилитарной и либеральной, инструментальной и этической. 

К примеру, один из идеологов экономического анализа права Ричард Познер выводит целое неравенство, дающее ответ на вопрос, стоит ли запрещать говорить что-то или нет: B ≥ pH / (1+d)n + O – A. В общих словах это означает, что если выгоды от запрета превышают издержки запрета, то высказывания должны запрещаться. Или, как отмечает сам Познер:

«Высказывания следует разрешить тогда и только тогда, когда выгода от них будет равна или превзойдет издержки, дисконтированные с учетом их вероятности и времени возникновения и за вычетом издержек от введения запрета».

Но вообще возможность представить очевидную категорию в сложных математических, экономических и иных терминах вызвана согласием с изначальной ценностью государственного регулирования словесных излияний. 

Хотя экономическая логика должна работать в обратную сторону. Любой запрет – это издержки. Чтобы вы не могли оскорблять кого-то там, содержится целый аппарат ребят, паразитирующих на обеспечении народа и этот же народ сажающих. МВД, например, выделено более 1 триллиона рублей на 2020 год (или более 2 миллионов всеми обожаемых материнских капиталов на первого ребенка, более 67 миллионов средних ежемесячных размеров пенсий за первый квартал 2020 г. и т.д.). Нет запрета – нет издержек по контролю его соблюдения. 

Цель любого нормального сообщества должна состоять в дозволении говорить что угодно и кому угодно, идеи как экономический продукт должны выживать в здравой и полноценной конкуренции. Даже утилитаристам не чужды этические аргументы в этом отношении, так, Милль писал:

«Само принуждение здесь – незаконно. Лучшее правительство не более вправе на него, чем худшее. Даже если принуждение делается в согласии с общественным мнением, это так же вредно. Если бы всё человечество минус единица было одного мнения и только один против, то подавлять мнение этого одного ничуть не справедливее, чем ему подавлять мнение человечества. Особое зло подавления мнений в том, что обездоливается все человечество, и те, кто против данной мысли, ещё больше, чем её сторонники. Если мысль верна, они лишены возможности заменить ложь истиной; если неверна, теряют (что не менее нужно) ясный облик и живое впечатление истины, оттененной ложью».

Лишение какой-либо информации влечет за собой точно такие же потери для общества.

Но даже при текущем принудительном государственном регулировании вопрос лишь в том, что лежит на другой стороне весов – насколько распространяемая информация приносит реальный вред. Сразу хотелось бы ответить, что информация – это не удар дубинкой в затылок, и она не проломит вам голову. Только при прогосударственной ориентации могут рождаться шутки наподобие «боюсь лайкать, лучше поглажу курсором». Однако в современном российском обществе этот ответ все же имеет слабое отношения к действительности. Информация не принесёт вред только людям здравомыслящим и умеющим осмысливать получаемые сведения. Сейчас же «свобода информации» выглядит как злобный совет ребенку сунуть пальцы в розетку. Складывается ощущение, что части населения, радующейся «бесплатным» школьным обедам, обновлению конституции и прочим прелестям, лучше давать как можно меньше информации в принципе.  

Фактически остается два главных пути регулирования свободы слова: 

1) как ни странно текущий, рассчитанный на большинство унылых «россиян», которым и говорить-то нечего, лишь бы их ум не засоряло что-то загнивающее. Так они хотя бы смогут существовать;

2) полное отсутствие какого-либо обязательного регулирования.

О втором пути стоит сказать подробнее. Сама по себе ценность организации людей в большие, неидентифицируемые и размытые сообщества уже не раз оспаривалась на этом канале. В таких сообществах и свобода слова выглядит эфемерно со всех ракурсов.

С одной стороны, власть не знает, о чём люди хотят говорить, и устанавливает запреты, базируясь на собственных «понятиях», живущих только в самом центре Москвы. С другой стороны, ограничения свободы слова работают только при большой публичности, общественном резонансе. Таксисты и пьяные работяги оскорбляют власть не хуже известных политологов, активистов и журналистов, но до них никому нет дела. 

Выходом из этой ситуации должно стать максимально локальное регулирование. Республиканские сообщества успешно могут «справляться» со свободой слова. Даже установление максимально жестких запретов при одновременном сосуществовании многих организаций позволит несогласным с правилами игры спокойно поменять свою принадлежность. Сейчас же, когда на карте мира теснятся огромные суверенные государства, эта опция требует слишком большого количества издержек. 

Таким образом, экономический анализ свободы слова должен двигать нас в текущей ситуации к минимизации всех существующих запретов, а в дальнейшем – к отказу от государственного регулирования, полному переходу к локальной организации жизни людей. В регулировании свободы слова не может быть золотой середины, иначе указатель допустимого всегда будет двигаться в желаемую сторону для тех, кто сконцентрировал у себя все ресурсы. И аргументировать это движение будут не только ценностными доводами, вызывающими умозрительное сомнение, но и извращенным «в нужном направлении» экономическим анализом права.