Мойра пляшет

Вот вам одна из историй Пустоши, а историй на Пустоши великое множество. Жила на самом краю Пустоши, а краёв у Пустоши без счёта, девушка по имени Мойра, и была у неё сестра, которую звали так же, а потому на Пустоши их звали просто Старшей и Младшей. Родители у них давно умерли, были Мойры сиротами, замуж их по бедности не брал никто, а они и не хотели. Выживали как могли. Пол старикам мели, посуду мыли, хаты белили, скот доили, собирали по полям да лесам ягоды, грибы и коренья.

На Пустоши, как известно, денег нет, а у кого они есть – тот их при себе держит. Когда-ни-когда даст Мойрам за работу какая хозяйка грош, бусину или кусок стекла: этого им порой на две недели хватало. Скромно жили.

Денег на Пустоши нет, а уважают их очень, и потому если дают тебе плату, ты ее обязан хоть от хозяйского дома до своего во рту пронести. А лучше весь день так и ходить, конечно, "чтоб денежка приросла и освоилась". Но был один раз, когда Старшая Младшую белить одну хату послала, а та после работы забылась и принесла плату в кулаке. Ору было...

– У нас и без того судьбы нет, а ты что наделала, негодница?!

Ну а что уж ругаться.

После этой истории и впрямь стали Мойр реже на работу брать: зима была, какая там работа. Ну, дважды за зиму роды приняли, один раз у лошади, другой – у коровы. Разве с этого можно поесть?

Пришла весна, сухая, пустая, миновал Весенний Круг, а даже травы по лугам особо не прибавилось. Беда.

Младшая Мойра, которой было едва больше тринадцати, и которая тайком от сестры до сих пор шила себе кукол, придумала раз, будто говорит с невидимым дедушкой, а тот ей отвечает. Жаловалась на судьбу, просила помочь. А потом, будто вел её кто, встала, спустилась в подпол и вынесла оттуда муки мешок.

– Это ещё откуда?

– Это от дедушки.

Рассказала сестре. Та смеётся: ну, придумала. Не бывает такого, это мы просто забыли о той муке, в подполе темно ведь, вот ее и не заметили.

– Тогда ты покой чего-нибудь и назови невидимого дедушку, увидишь, что будет!

– Тьфу, дурочка какая. Или думаешь, что дедушка твой невидимый нам молоком, яйцами сейчас поможет?

Тут приходит соседка, стучит в дверь: внук родился, всех соседей угощаем гостиницами, и вы вот яиц возьмите и молока кринку.

– Видала?!

Задумалась крепко Мойра Старшая. Не бывает так, чтобы с бухты-барахаты человек что-то своё сиротам отдать захотел, даже в честь праздника. И думала весь день.

На другой день ведёт Мойра Младшая чужих коров на пастбище, ведёт и думает: а вот была бы у нас своя корова, а не одна коза паршивая – как бы хорошо жилось! Вот бы дедушка помог, только Старшая говорит, что его нет...

Смотрит – стоит буренка посреди поля, с такой отметиной на лбу, какой ни у кого из местных нету. Ничейная. И ласковая, доверчивая такая, так и льнёт к Мойриным рукам!

Одни соседи, как узнали, что Мойра корову нашла, порадовались. Другие затаили зависть и злобу: мало ли у кого какая отметина на лбу! И вообще, почему она нашла, а наш Сэм – нет? Всыпали Сэму ремня за это,а он при встрече Мойре Младшей камнем в глаз засадил. Да так метко: упала Мойра и не встаёт. Тут уж старосту вызвали, лекаря, шерифа; Сэма посадили в холодную, он сидит и плачет – а толку? Лежит Мойра, только дышит тихонечко. Сестра её вся извелась, никто помочь не может. Лекарь говорит: не знаю, что делать. Полотенце холодное ко лбу приложи ей, пои куриным отваром, может, назавтра придет в себя.

Из соседей тоже никто помочь не может. Сидит Старшая Мойра у постели сестры и боится, что останется Мойрой Единственной.

Всю ночь думала она о том, что вот сейчас бы выдумки Младшей славно помогли – так пускай этот её дедушка подскажет. Под утро уснула и увидела сестру во сне. Лежит Младшая, а рядом с ней сидит ещё одна – прозрачная, невесомая.

– Ему в благодарность сплясать надо, они пляс смотреть страх как любят. И тогда все наши невзгоды кончатся, это они на меня Сэма навели.

– А что ж ты не сказала раньше?

– Я раньше и не знала.

– А сейчас как узнала?

– Мне дедушка рассказал...

Сплясать, значит?!

– А тебя, горемыку, мне как назад вернуть?

– Это сложно, – прозрачная Младшая Мойра задумалась. – Тут простой пляской не обойтись.

– А что ж ещё? Спеть? Сказку рассказать?!

Покачала головой:

– Нет, это в их город идти надо, на свадьбу к их старосте.

Смотрит Старшая Мойра, а образ сестры ее как будто мигает. Вроде, она, а вроде, и нет.

– Ну так расскажи мне, сестра моя родная, кровная, от одного отца и одной матери, – как в тот город пройти?

Та и рассказала.

Засветло, натощак Старшая Мойра поцеловала Младшую в лоб и пошла на север, как и сказала сестра во сне. Ни с кем не прощаясь, не здороваясь, шла она спиной вперёд, втиснув левую ногу в правый ботинок, а правую – в левый.

Прежде Мойра никогда не покидала Пустоши, но теперь, когда шла по лесу, заметила, что нет на деревьях привычных охоронных знаков. Шла, пока ветер не зашумел в кронах так, будто вот-вот деревья повалятся. И тогда только повернулась.

Город был перед ней, она это сразу поняла. Большой город на тысячу крыш и башенок, и каждая башенка точь-в-точь повторяла соседнюю, и все двери, и все окна были одинаковы.

Стала Мойра Старшая входить в дома, и в каждом доме был праздник. Двенадцать одинаковых мужчин и одиннадцать одинаковых женщин сидели за пустым ненакрытым столом, и ещё в каждом доме сидело по Младшей Мойре в подвенечной сорочке и венке. "А сестру мою на белом свете, – подумала, – обмывают уже".

– А где у вас тут свадьба старосты? Я на ней станцевать хочу. В благодарность за помощь вашу, люди добрые, – говорила Мойра, а ей отвечали:

– Здесь, здесь.

И тогда танцевала Мойра Старшая, и все в доме пускались в пляс. Выходила она затем и шла в соседний дом. И в соседний. И в соседний. И в соседний. Она не знала, сколько раз танцевала уже, только всё это было не то. "А над сестрой моей, – думала, – плакальщицы стоят".

Солнце всё не садилось и вовсе не двигалась с места. А Мойра Старшая всё ходила и плясала. "А сестру мою уже закапывают".

Снова вышла Мойра на пустую улицу. "А сестру мою, верно, уже черви едят". Вышла и говорит городу перед собой:

– К тебе, дедушка, пришла я на свадьбе поплясать. Славно ты помог нам, спасибо тебе. Помоги нам ещё раз, пускай сестра моя живёт и здорова будет. А я, если хочешь, тебе на всех твоих свадьбах плясать буду, сколько их ни есть!

Так сказала, вошла в следующий дом – а невеста с её лицом сидит, Мойры Старшей лицом. И мужчин тринадцать, и тринадцатый точь-в-точь похож на остальных, только старше.

– Что ж, – говорит, – ты почти на всех и сплясала уже. Одна осталась, настоящая. Смотри же, не подведи.

Стала Мойра отплясывать так, как ещё никогда в жизни не доводилось, весело да зло. Зазвенело стёкла, затрещали стены, заскрипели крыши – танцует Мойра, все ботинки истоптала, босиком танцует, оставляя на покосившемся полу кровавые следы. Уже и у гостей лица потрескались, и у невесты Мойрино лицо краской по шее стекло – злится Мойра, танцует, а кто тянет к ней руки – у тех пальцы горят. Загорелся дом старосты с гостями вместе, и сто, и тысяча таких же точно домов – пылают, гибнут. Одна только Мойра танцует, да староста сидит за пустым горящим столом и смотрит на неё.

– Ну, довольно, – говорит. А Мойра Старшая его слышит, хоть и огонь ревёт вокруг. – Потешила ты меня, удружила даже больше, чем я хотел. Вижу, что любишь ты сестру, а она тебя любит. Потому остановись и иди теперь домой. Всё у вас хорошо будет.

Остановилась она, видит: ни следа пожара, и гости сидят как сидели, один только староста улыбается, да ни у кого из женщин Мойриного лица нет.

– Ступай. Буди сестру. И сама просыпайся.

На том Мойра Старшая и проснулась. Глядит – а она будто и не уходила никуда. И сестра её на кровати глаза открыла, говорит:

– Мне такой сон странный снился, хочешь, расскажу?

Бросились сестры друг другу в объятия и разрыдались.

Стали с тех пор они жить гораздо лучше, чем прежде. Хватало всего и всегда, и никто против них ни голоса, ни камня не поднимал. Одно только Старшую тревожило: стала она замечать, что дома вокруг них точь-в-точь такие же, как их собственный.

А в Пустоши Мойр больше не видели и только истории о них рассказывали. Но об этом уже в другой раз.