Мойра пляшет

Вот вам одна из историй Пустоши, а историй на Пустоши великое множество. Жила на самом краю Пустоши — а краёв у Пустоши без счёта — девушка по имени Мойра. И была у неё сестра, которую звали так же, а потому на Пустоши их звали просто Старшей и Младшей. Давно стали Мойры сиротами, замуж их по бедности никто не брал, а они и не хотели. Выживали как могли. Пол старикам мели, посуду мыли, хаты белили, скот доили, собирали по полям да лесам ягоды, грибы и коренья.

На Пустоши, как известно, денег нет, а у кого они есть — тот их при себе держит. Когда-ни-когда даст Мойрам за работу какая хозяйка грош, бусину или кусок стекла: этого им порой недели на две хватало. Скромно жили.

Денег на Пустоши нет, а уважают их очень, и потому если дают тебе плату, ты её во рту обязан от хозяйского дома до своего пронести. А лучше весь день так и ходить, конечно, «чтоб денежка приросла и освоилась». Был один раз, когда Старшая Младшую белить одну хату послала, а та после работы забылась и принесла заработок в кулаке. Ору было...

— У нас и без того судьбы нет, а ты что наделала, негодница?!

Ну а что уж ругаться.

После этой истории Мойр  и впрямь стали реже на работу брать: зима была, какая там работа. Ну, дважды роды приняли, один раз у лошади, другой — у коровы. Разве с этого можно поесть?

Пришла весна, сухая, пустая: миновал Весенний Круг, а даже травы по лугам особо не прибавилось. Беда.

Младшая Мойра — а было ей едва больше тринадцати, и она тайком от сестры до сих пор шила себе кукол, — придумала раз, будто говорит с невидимым дедушкой, а тот ей отвечает. Жаловалась на судьбу, просила помочь. А потом, будто вел её кто, встала, спустилась в подпол и вынесла оттуда муки мешок.

— Это ещё откуда?

— Это от дедушки.

Рассказала сестре. Та смеётся: ну, придумала. Не бывает такого, это мы просто забыли о той муке, в подполе темно ведь, вот её и не заметили.

— Тогда ты попроси чего-нибудь и назови невидимого дедушку — увидишь, что будет!

— Тьфу, дурочка какая. Или думаешь, что дедушка твой невидимый нам молоком, яйцами сейчас поможет?

Тут приходит соседка, стучит в дверь: внук родился, всех соседей угощаем гостинцами, и вы вот яиц возьмите и молока кринку.

— Видала?!

Задумалась крепко Мойра Старшая. Не бывает так, чтобы с бухты-барахты человек что-то своё сиротам отдать захотел, даже в честь праздника. И думала весь день.

На другой день ведёт Мойра Младшая чужих коров на пастбище, ведёт и думает: а вот была бы у нас своя корова, а не одна коза паршивая — как бы хорошо жилось! Вот бы дедушка помог, только Старшая говорит, что его нет...

Смотрит — стоит бурёнка посреди поля, с такой отметиной на лбу, какой ни у кого из местных нету. Ничейная. И ласковая, доверчивая такая, так и льнёт к Мойриным рукам!

Одни соседи, как узнали, что Мойра корову нашла, порадовались. Другие затаили зависть и злобу: мало ли у кого какая отметина на лбу! И вообще, почему она нашла, а наш Сэм — нет? Всыпали Сэму ремня за это, а он при встрече Мойре Младшей камнем в глаз засадил. Да так метко: упала Мойра и не встаёт. Тут уж старосту вызвали, лекаря, шерифа; Сэма посадили в холодную, он сидит и плачет — а толку? Лежит Мойра, только дышит тихонечко. Сестра её вся извелась, никто помочь не может. Лекарь говорит: не знаю, что делать. Полотенце холодное ко лбу приложи ей, пои куриным отваром, может, назавтра придёт в себя.

Из соседей тоже никто помочь не может. Сидит Старшая Мойра у постели сестры и боится, что останется Мойрой Единственной.

Всю ночь думала она о том, что вот сейчас бы выдумки Младшей славно помогли — так пускай этот её дедушка подскажет. Под утро уснула и увидела сестру во сне. Лежит Младшая, а рядом с ней сидит ещё одна — прозрачная, невесомая.

— Ему в благодарность сплясать надо, пляс они смотреть страх как любят. И тогда все наши невзгоды кончатся — которые на меня Сэма навели…

— А что ж ты не сказала раньше?

— Я раньше и не знала.

— А сейчас как узнала?

— Мне дедушка рассказал...

Сплясать, значит?!

— А тебя, горемыку, мне как назад вернуть?

— Это сложно, — прозрачная Младшая Мойра задумалась. — Тут простой пляской не обойтись.

— А что ж ещё? Спеть? Сказку рассказать?!

Покачала головой:

— Нет, это в их город идти надо, на свадьбу к их старосте.

Смотрит Старшая Мойра, а образ сестры как будто мигает. Вроде, она, а вроде и нет.

— Ну так расскажи мне, сестра моя родная, кровная, от одного отца и одной матери, — как в тот город пройти?

Та и рассказала.

Засветло, натощак Старшая Мойра поцеловала Младшую в лоб и пошла на север, как и велела сестра во сне. Ни с кем не прощаясь, не здороваясь, шла она спиной вперёд; левая нога втиснута в правый ботинок, а правая — в левый.

Прежде Мойра никогда не покидала Пустоши, но теперь, когда брела по лесу, заметила, что нет на деревьях привычных охранных знаков. Брела, пока ветер не зашумел в кронах так, будто вот-вот деревья повалятся. И тогда только повернулась.

Город был перед ней. Большой город на тысячу крыш и башенок, и каждая башенка точь-в-точь повторяла соседнюю, и все двери, и все окна были одинаковы.

Стала Мойра Старшая входить в дома, и в каждом доме был праздник. Двенадцать одинаковых мужчин и одиннадцать одинаковых женщин сидели за пустым ненакрытым столом, и ещё в каждом доме сидело по Младшей Мойре в подвенечной сорочке и венке. «А сестру мою на белом свете, — подумала, — обмывают уже».

— А где у вас тут свадьба старосты? Я на ней станцевать хочу. В благодарность за помощь вашу, люди добрые, — говорила Мойра, а ей отвечали:

— Здесь, здесь.

И тогда танцевала Мойра Старшая, и все в доме пускались в пляс. Выходила она затем и шла в соседний дом. И в соседний. И в соседний. И в соседний. Она не знала, сколько раз танцевала уже, только всё было не то. «А над сестрой моей, — думала, — плакальщицы стоят».

Солнце всё не садилось и вовсе не двигалось с места. А Мойра Старшая всё ходила и плясала. «А сестру мою уже закапывают».

Снова вышла Мойра на пустую улицу. «А сестру мою, верно, уже черви едят». Вышла и говорит городу перед собой:

— К тебе, дедушка, пришла я на свадьбе поплясать. Славно ты помог нам, спасибо тебе. Помоги нам ещё раз, пускай сестра моя живёт и здорова будет. А я, если хочешь, тебе на всех твоих свадьбах плясать буду, сколько их ни есть!

Так сказала, вошла в следующий дом — а невеста с её лицом сидит, Мойры Старшей лицом. И мужчин тринадцать, и тринадцатый точь-в-точь похож на остальных, только старше.

— Что ж, — говорит, — ты почти на всех и сплясала уже. Одна осталась, настоящая. Смотри же, не подведи.

Стала Мойра отплясывать так, как ещё никогда в жизни не доводилось, весело да зло. Зазвенели стёкла, затрещали стены, заскрипели крыши — танцует Мойра, все ботинки истоптала, босиком танцует, оставляя на покосившемся полу кровавые следы. Уже и у гостей лица потрескались, и у невесты Мойрино лицо краской по шее стекло — злится Мойра, танцует, а кто тянет к ней руки — у тех пальцы горят. Загорелся дом старосты с гостями вместе, и сто, и тысяча таких же точно домов — пылают, гибнут. Одна только Мойра танцует, да староста сидит за пустым горящим столом и смотрит на неё.

— Ну, довольно, — говорит. А Мойра Старшая его слышит, хоть и огонь ревёт вокруг. — Потешила ты меня, удружила даже больше, чем я хотел. Вижу, что любишь ты сестру, а она тебя любит. Потому остановись и иди теперь домой. Всё у вас хорошо будет.

Остановилась она, видит: ни следа пожара, и гости сидят как сидели, один только староста улыбается, да ни у кого из женщин Мойриного лица нет.

— Ступай. Буди сестру. И сама просыпайся.

На том Мойра Старшая и проснулась. Глядит — а она будто и не уходила никуда. И сестра её на кровати глаза открыла, говорит:

— Мне такой сон странный снился, хочешь, расскажу?

Бросились сёстры друг другу в объятия и разрыдались.

Стали с тех пор они жить гораздо лучше, чем прежде. Хватало всего и всегда, и никто против них ни голоса, ни камня не поднимал. Одно только Старшую тревожило: стала она замечать, что дома вокруг них точь-в-точь такие же, как их собственный.

А в Пустоши Мойр больше не видели и только истории о них рассказывали. Но об этом уже в другой раз.