Мой спаситель.

И опять всё по нарастающей, будто день сурка, замкнутый круг, из раза в раз проходимый одними и теми же событиями. А в этом бесконечном повторении уже не было настоящего: реальность рассыпалась на те же бесполезные осколки. Счёт потерялся во времени, он уже въедался в грудь целиком, мешая глубоко вдохнуть. 

От его «Я» осталось исключительно движение и новый виток с грузом, кой становился резче, отнимая силы сверх меры. Исчез даже голос, он превратился в механизм без схемы: его шестерёнки крутились по инерции, создавая свойственный скрежет, а мысли не рождались; теперь они эхом отдавались в черепушке, если могли что-то промямлить. 

И не было ни надежды, ни отчаяния — словно память о том подарке, как об них двоих с диалогами о любви, казалась чужой, ужасной выходкой, повторяя заученный маршрут и отдавшись короткому замыканию, почто чуть на миг осветило пустоту. В этой темноте кошмара желания становились тщетными, отнимающими крайнюю мочь. Осталась единственная траектория действий, ощущаемых тогда.

Руслан по-прежнему пребывал в своей горячке эмоций, загоняясь по старым обидам, однако дополнительно к этому притом добавился и образ неправильности. Дум лихорадочно метался, не находя опоры с выходом, перескакивая с болезненных воспоминаний на панический хаос. Это было похоже на то, что он пытался удержаться на двух стульях сразу, теряя равновесие с опорой. 

Томко сознание всё равно рвалось на части, путая реальность с выдумкой, и где-то на дне рождалось понимание о того, как обратной дороги уже нет. Осталось лишь падать сквозь тянущиеся сутки с навязчивым шумом в ушах, раскачиваясь до тех пор, пока его жизнь не сомкнётся на полоске с едва слышным, немым стоном пыток.

Всякий всплеск чувств шатена тут же слеплялся в тугой ком в горле или оседал на грудь, не отпуская ни на минуту, в попытках давить лучше и сковать все движения до корки, словно проверяя всё терпение с выдержкой героя да величавой мощью, вылившись на дно с последующим днём пуще прежнего, пока упорство не лопнуло и не утянуло туда с удвоенной новой энергией.

Тушенцов от этого погряз в рутине в интенсивной степени, в отличие от рыжего, выбравшего тень. Он, в попытках забыться, чётко закрепил определённое клише в нутро: если взвалить на свои плечи невесомое, бывшее самым тяжёлым предметом, то и реакции остынут, ась страсть отрезвеется. 

Только результат оказался тем же. Он продолжал верить этому убеждению, делая всё просто напросто хуже для себя. Любовь не прекращалась, а лишь уходила глубже в недра его сознания, превращаясь в огромную глыбу проблем, от которых юноша не мог убежать любыми шагами, сколько ни старался. 

А про Даню внимательнее добавить нечего: поначалу он до сей эпоры изредка бегал за Русланом, подобно обычно, чтобы перекинуться парой фраз с обменом событий, но затем вовсе выгорел от такого наплевательского отношения, плюнул и отстранился, не позволяя проникнуть внутрь хотя бы уединённому впечатлению симпатии из-за обладателя щенячье-карих глазок, ведь они становились финальной каплей, после иже хотелось раствориться в воздухе, ни к чему не привязываясь.

Новый день был похож на прошлый: тренировки и обходы по залам сливались в единую, некую тягучую усталость, конкретно высасывающую все остатки себя. Те же коридоры, такие идентичные закаулки, навевали ощущение ловушки в здешних местах. Время, по всей видимости, перестало идти, стало неизвестно, когда кончался день и наступало утро. Куда ни ходи, всё становилось очевиднее, яснее. И лишь эта правда загоняла рыцаря в угол, захлопывая его веру в становление свободным.

В голове встревал всякий раз вопрос о конце, о скорости и быстротечности финала, о том, что он не может испытывать симпатию к человеку, на которого работает.  Кто он ему? Никто, ежели не расходный материал. А такие не имеют права на симпатию. 

Вещи сменяются образцовыми, нарушать суждение нельзя. Это против норм и недопустимо, назло нарастающему влечению, в досаду самому себе, поднимаясь регулярно страшной хворью! Той самой, чисто текущей по венам и прорвавщейся сквозь запреты. Словно сам бог насмехался над ним, делая его грязным мучеником.

/•᷅‎‎•᷄\੭

Привычная ночь, предшествующие ей ходки по всему пространству с единственным исходом и желанием встречи. Руслан убеждал себя в часте дежурства, в том, яко он просто проверяет периметр. Но спустя какой-то промежуток кареглазый сам приметил, как стал ходить по изученным местам на дежурстве: сперва якобы по привычке, оправдываясь, затем все чаще отмечая, что все они вели его ближе к Кашину, смирился. 

Он злился, рвал и метался, впрочем, в следствии опять шёл, туда, где начинались те самые истоки, от которых он бежал, и закрывались тайные запреты, будто ноги знали лучше, куда ему нужнее, кае нужно идти, приводя его в то направление, где сердце было готово выпрыгнуть из груди вопреки всем законам мира или замереть от счастья.

Тушенцов наворачивал уже, наверное, десятый круг, погружаясь в свои эмоции яркой каемкой с оправой, когда мысли смешались и перестали иметь смысл. Небо в панорамных окнах красиво расстилалось спокойной погодой, на улице не являлось ни души. Огромная звёздочка-луна отблесками падала на чужестранный очерк, отсвечиваясь блеском.

Из апатии шатена вывел громкий звук, напоминающий шепот с говором. Старший четко услышал какие-то шорохи слева. Все внутри сжалось острыми концами, а в висках отдался нервный удар, ступающий во все конечности паникой, прежде чем до него дошло, что он не один, покуда успел среагировать. Он ещё не знал, кто там, но надеялся на своего идола, всё так же бессмысленно, яко это что-то исправит, фантазировал.

Взгляд ненароком перевелся ближе к входу, замечая не один силуэт. Дышать стало труднее, его подобно сжали тонкой веревкой, петлей на шее. Руслан узнал голубоглазого еще до того, как успел разглядеть все черты физиономии неизвестных, и тут же возненавидел себя за эту самонадеянность. Рыцарь хотел сказать себе, отчего это случайность, однако больше не верил в такое совпадение. 

Ока ненароком быстро перевелись в другой конец зала, инстинктивно отпрянув. Мужчина отвис, прячась за стеной, будто его застали за чем-то постыдным, хотя он давно знал, по какой причине так и есть, и ясно понимал, что делать в таких моментах, подтверждая свою наклонность, только оправдывал все же выполнением своей работы и стражей, якобы шатен следовал за праведным, обижаясь на свою покорность и на себя за это.

Младший стоял с низкорослой  девушкой с красиво уложенными вьющимися волосами медного оттенка, бурно обсуждая что-то. Он привык к новому игнору веснушчатого, к тому скольжению по коридорам, как тень, навевающая у старшего бабочки в животе. Однако с безымянной он выглядел иначе, заставляя задуматься: о, сем те слишком увлеченно и живо общались! Эта чуждость, вспоминала минувшее, резала внутри побольше, чем любое напоминание об отказах. Неужели он ощутил ревность? Такую мерзкую, липкую, злую и совершенно нелогичную, когда они никто друг другу. Тушенцов не мог мыслить о таком. И все же руки сжимались в кулаки при виде того, как сияли голубые искорки Дани с кем-то кроме него. 

В темноте не было ответов, она не утешала, только плотнее смыкала думы, делая вещи ничтожнее. Глазки бегали по теням, по их профилю, и улавливали самые улыбки любви, которые взводили. Ведь рыжий мог улыбаться так только для шатена, в его мыслях и раньше делал так при нем. Тем не менее, сейчас он видел: подобно мысли разбивались о иной взор девушки, истинную близость с обожанием. Ложь, кой созывал парень, растекалась по коже и в его собственный колодец боли громкими каплями бил о нее порезами.

Старший скрылся в тумане богатства помещения, среди картин и золотых рамок, становясь целым с вещами там. Однако он не спрятался от себя, не дослушав. Дальше, оставаясь при своем мнении. Тотчас бы минута, и он выдал себя или сделал что-то хуже от агрессии. А может, кареглазый и хотел знать продолжение? Впрочем, невыносимо боялся, что правда окажется намного хуже, чем то, что он видел. Ровно достаточно. Руслан нагляделся и на это милование. 

Взвалился на кровать Тушенцов без сил. И теперь, когда он лежал в тишине, наедине с самим собой, он осознал: словно его избегания сами понесли за собой этот бред, и то, что он отдалился от отношений по своей воле. Подобно, никто не мог провещать ему об ошибках, о том, как делать дальше. Старался не подпускать, а в итоге оказался дальше, от всех кого хотел удержать, правда чудесно? Все чисто кареглазый заварил, хотел сделать, чтобы забыться, обернулось против него, стало его же врагом сознания, оказываясь самым страшным последствием. 

Сон был навязчивым, последний поглотил его полностью в острую пасть с мыслями обреченности. Утро встретило таким же мраком и болью в душе, немного отдаваясь лучами солнца и еле заметного бриза прохладного ветерка. Дрем не дал улыбок, ни стер вчерашних деталей, ни собственного бегства. Сил не прибавилось вовсе. Старший лежал, глядя в потолок, снова делая вид, что все хорошо, ибо другого варианта не было. 

Собравшись, хоть и получилось непросто, ведь руки не реагировали. Одна из рабочих горничных созвала его вниз, ко всем, на какое-то важное собрание. Он не хотел никуда идти, не спросил зачем. Боялся, что услышит то, чего старательно избегал. Не хотел видеть мерзких морд и показывать, что у него всё идеально, но отказаться не мог. Народа было достаточно, так как призвали весь общий персонал. Среди людей Руслан яснее приметил Кашина с дамой. 

Пара стояла в стороне, только все ока души были направлены ровно к ним, прожигающим взором. Длинноволосая прильнула к рукаву парня, крепко обнимая его. Её локоны спустились на изящное одеяние. Он узнал в ней ту ночную нимфу, и не хотел запоминать мерзкий вид. Эта обособленность била чем-то, если бы поход повторился. В голове встряхнуло то, что ему не показалось: очи юноши загорелись голубым огоньком.

Он метнулся к Дане, с отчаянием натягивая притворную улыбку. Она стала пунктиром в положении и началом того свежего, чего знать не хотелось. Сердце заныло в груди, когда наследник замахал руками, привлекая внимание. Вновь захотелось провалиться сквозь землю, стать таким же незаметным, будто воздух. Безымянная лишь в ответ направила на них взор, вмешиваясь в перепалку, ехидно подмигивая и, поправляя замудрено за ушко прядь, прижалась ближе, возможно спрашивая у наследника о слуге.

— Хочу представить вам нового пребывателя замка. Это моя будущая невеста, прошу отнестись с уважением к ближайшей правительнице, — Кашин вещал ровно, тон звучал слишком буднично, а снаряд попал точно в цель Руслана. Слова сразу пропитались трепетом, и это стало окончательной фразой, после которой Тушенцов вышел, не продолжая, быстрее к выходу подальше, от такого мрака с ментальным проигрышем в битве. Он не смог.