Мой слепой ангел

Они лежали в постели, укрытые одним одеялом на двоих. Руслан лежал на спине, прислушиваясь к дыханию Данилы — оно было глубоким, размеренным, но не сонным. Даня ещё не спал. Руслан чувствовал это по тому, как тот время от времени чуть заметно шевелил пальцами, поглаживая его предплечье — привычка, от которой Даня не мог избавиться. Когда он засыпал, его пальцы затихали, становясь расслабленными. 

Руслан повернулся на бок — медленно, осторожно, чтобы не нарушить хрупкое равновесие их тесного мирка. Рука Руслана скользнула вверх — сначала по предплечью Дани, ощупывая рельеф мышц, потом выше, к плечу, где мышцы переходили в твёрдую кость ключицы. Пальцы замерли на шее — там, где под кожей бился пульс.

Для слепого осязание — это всё. Это зрение, это способ познания мира, способ отличать правду от лжи. Пальцы Руслана стали его глазами — такими же чувствительными, такими же внимательными к деталям, какими когда-то были его карие глаза. Он мог на ощупь определить настроение Данилы: расслаблены ли мышцы челюсти, не сжаты ли зубы, не нахмурены ли брови. 

— Можно? — прошептал Руслан.

Его голос прозвучал тихо, почти интимно. Он всегда спрашивал, хотя знал, что ответ всегда будет «да». Это был их ритуал — маленький запрос разрешения, который давал Даниле возможность отказаться, если ему вдруг некомфортно. Но Даня не отказывался никогда.

— Конечно, — выдохнул он, закрывая глаза и полностью отдаваясь этим прикосновениям.

Это был их еженочный ритуал. Руслан «смотрел» на Даню руками. Каждый вечер, перед тем как провалиться в сон, он заново изучал его лицо — не потому что забывал, а потому что боялся забыть. 

Сначала кончики пальцев коснулись лба. Лёгкие, почти невесомые, они прошлись по линии роста волос. Затем — ниже, к бровям. Руслан обвёл каждую бровь, от переносицы к виску, чувствуя направление волосков. Пальцы двинулись дальше, к переносице, и чуть надавили на крошечную ложбинку между глазами. Данила знал, что Руслан сейчас представляет его лицо в своей голове. Лоб — высокий, гладкий, с едва заметными горизонтальными морщинками, которые появились за последний год. 

— Ты сегодня хмурился, да? — тихо спросил Руслан. — Здесь складочка глубже обычного. Устал?

— Немного. Бумажной работы много, — соврал Даня, ведь складка появилась от усилий при расчленении грудной клетки. Приходилось орудовать ножовкой в неудобном положении. — Но ты рядом, и я отдыхаю.

Пальцы спустились ниже, к векам. Руслан провел по ним с невероятной, трепетной аккуратностью, очерчивая глазницы.

— Твои ресницы… Они такие пушистые. Я помню. Господи, Дань... Я так боюсь забыть, как ты выглядишь, — в голосе Руслана появилась та самая горькая, застарелая боль, которую он прятал днем за улыбкой. — Память — она ведь не вечная. Вдруг однажды я проснусь, а в моей голове останется только темнота, и я не смогу воспроизвести твои черты?

— Не бойся, я всегда буду рядом, чтобы ты мог их потрогать, — прошептал Данила. 

Руслан переместил руку на скулы, потом на нос, обводя каждый изгиб.

— Нос большой. Ты говорил, что в школьные годы переживал из-за этого, а мне он всегда нравился. Он такой… мужественный. А здесь, — палец нажал на щеку, — твои веснушки… Бледные, рыжеватые. Я их считал. Тогда ещё, когда видел. Пятнадцать штук с левой стороны и одиннадцать с правой.

Данила замер. Он и сам не знал, что у него ровно столько веснушек. Он никогда их не считал. А Руслан, будучи зрячим, запомнил их. 

— А глаза, — выдохнул Руслан, и его пальцы, словно слепые бабочки, затрепетали над закрытыми веками Данилы. — Самые голубые глаза, которые я когда-либо видел в своей жизни. Цвета летнего неба перед закатом. Или, может, васильков. Я помню, что когда ты злился, они становились почти серыми. А когда смеялся — светлели, становились яркими, как бирюза.

Он замолчал, а его пальцы всё ещё лежали на веках Данилы, ощущая, как под ними двигаются глазные яблоки. Если бы Руслан мог видеть, он бы заметил, что в этих «васильковых» глазах пляшут отблески безумия и страшной, леденящей душу тоски, а вовсе не летнее небо.

— Я так хочу их увидеть… — голос Руслана дрогнул. — Просто посмотреть в твои глаза, Дань. Хотя бы секунду. Увидеть, как ты улыбаешься мне в ответ. Потому что я боюсь… я боюсь, что уже не помню, как выглядит улыбка. Улыбка — это ведь не просто растянутые губы. Это свет в глазах. А света я больше не вижу.

Из-под сомкнутых, невидящих век Руслана выкатилась слеза. Она была горячей, почти обжигающей. Она скатилась по переносице и упала на подушку, оставив на ткани темное пятнышко. За ней последовала вторая.

Это была молчаливая, глубокая скорбь, которая копилась неделями и месяцами, не находя выхода. Руслан редко позволял себе плакать. Днём он держался. Он улыбался, шутил, осваивал новые маршруты, убеждая себя и весь мир, что он справился, что он адаптировался, что он — молодец. Он считал, что выплакал весь лимит слез в первый год после аварии, когда рыдал сутками напролёт, уткнувшись в подушку, пока Даня молча сидел рядом и гладил его по голове. Но сейчас, ощущая под пальцами такое знакомое и такое любимое лицо, барьеры рухнули.

Даня приподнялся на локте. Движение было медленным, плавным — он не хотел спугнуть этот момент, эту уязвимую близость. Он наклонился и, не говоря ни слова, поцеловал Руслана сначала в висок, затем в лоб. Поцелуй в лоб — их особенный жест. Так он целовал Руслана, когда тот болел. Так целовал, когда тот просыпался от кошмаров. Так целовал в самые первые дни после аварии, когда Руслан был на грани суицида. Его губы были сухими и очень нежными.

— Тише, тише, — зашептал он, обнимая Руслана за плечи и притягивая к себе. Тот уткнулся лицом в его грудь, вдыхая родной запах. — Ну что ты, не надо плакать. Всё хорошо. Я рядом. Я всегда буду с тобой, слышишь? Пока ты будешь во мне нуждаться — я буду рядом. Даже если ты перестанешь — я всё равно буду. Я никуда не уйду. Я никогда тебя не брошу.

Руслан всхлипнул, вцепившись в футболку Данилы. Он сжимал ткань, словно единственную ниточку, которая связывала его с реальностью. Его плечи вздрагивали. Он чувствовал себя маленьким и разбитым, но в то же время защищенным в этих железных объятиях.

— Я просто… — его голос срывался, но он продолжал, потому что не мог молчать. — Я так люблю тебя, Дань. И мне так стыдно. Каждый день стыдно. Ты мог бы найти здорового, зрячего человека. Кого-то, кто не нуждается в постоянной помощи. Кого-то, с кем можно пойти в кино или в музей. А ты вместо этого возишься со мной. Тратишь на меня свою жизнь. И я не понимаю… я правда не понимаю, за что тебе это.

— Замолчи.

Голос Данилы прозвучал резче, чем ему хотелось бы. В нём прорезались стальные, почти грубые нотки. На секунду Руслан вздрогнул, и Данила тут же выругал себя мысленно.

— Прости, — уже мягче сказал он, поглаживая Руслана по спине широкими, успокаивающими движениями. — Прости, я не хотел кричать. Но прошу тебя — никогда, никогда так не говори. Ты не обуза. Ты — мой смысл жизни. Если бы не ты, я бы давно пропал. 

Руслан затих, убаюканный этим голосом, этим сердцебиением под ухом, этими широкими, тёплыми ладонями на своей спине. Его дыхание постепенно выравнивалось, слёзы высыхали на щеках, оставляя после себя лишь лёгкую стянутость кожи и чувство опустошения.

Он не знал, какой смысл Данила вкладывает в слова. Для Руслана это были красивые метафоры о поддержке и любви. Для Данилы — констатация факта. Его собственная тьма была куда чернее, чем слепота Руслана.

Через несколько минут дыхание Руслана выровнялось окончательно. Он уснул, пригревшись под боком, его рука так и осталась лежать на груди Данилы, прямо над сердцем.

Но Данила не спал.

Он лежал в темноте, глядя в потолок, и слушал тишину квартиры. Но в этой тишине был один звук. Мерное гудение морозильной камеры в чулане. Она работала безостановочно, круглые сутки, семь дней в неделю. Этот звук был таким привычным, что Руслан давно перестал его замечать — просто часть звукового ландшафта квартиры. Но Данила слышал его всегда.

Там, при температуре минус двадцать пять, лежали части тел, ожидая своего часа, когда он отвезет их в лес, в сто первый километр, где в сосновом бору под толстым слоем мха покоились останки других. Там было его кладбище, скрытое от посторонних глаз, в глухом овраге, куда даже случайные грибники не забредали. Могилы, вырытые одной лопатой, с одним и тем же ритуалом: опустить мешок, забросать землёй, утрамбовать, присыпать мхом и листьями, сверху положить упавшую ветку — для маскировки. Ни крестов, ни табличек, ни цветов. Только земля, корни и тишина.

В его голове крутилась одна и та же, навязчивая, как старая пластинка, мысль. Мысль страшнее всех его преступлений вместе взятых.

«Руслан... Мой любимый, мой единственный Руслан...»

Он мысленно произносил это имя, и каждое повторение отзывалось тупой, ноющей болью где-то в груди, там, где у нормальных людей находится совесть.

«Я знаю, что полиция меня поймает. Никто не может прятаться вечно. Никто не идеален. Даже я. Даже при всей моей осторожности, при всех мерах предосторожности, при всех стёртых отпечатках и заметённых следах — однажды я ошибусь. Или просто совпадут звёзды, сложится пазл, которого я не предусмотрел. Случайный свидетель. Камера наблюдения, которую я не заметил. Или просто статистика: чем дольше играешь, тем выше шанс проиграть».

Он перебирал в уме все возможные сценарии, и каждый из них заканчивался одинаково. Дверь распахивается. Крики. Наручники. Мешки с вещдоками, которые выносят из его квартиры. Соседи, столпившиеся на лестничной клетке, с ужасом и жадным любопытством наблюдающие за развязкой.

«Они придут. Рано или поздно это случится. Может, завтра. Может, через месяц. Может, через год. Но они придут».

Он повернул голову — медленно, осторожно, чтобы не разбудить Руслана, — и посмотрел на него. В тусклом свете луны, пробивающемся сквозь неплотно задёрнутые шторы, лицо Руслана казалось почти неземным. На его лице не было тревоги, не было страха, не было того напряжения, которое появлялось днём, когда он пытался ориентироваться в мире звуков. Только покой. Свет падал на его скулы, оставляя глубокие тени под ресницами, скользил по линии подбородка, мягко очерчивал приоткрытые губы. Беззащитный. Тёплый. Живой. 

«Я не могу представить жизнь без тебя. Пытался. Пробовал. Закрывал глаза и воображал: утро, я просыпаюсь в камере, серые стены, решётка на окне. И главное — тебя нет. Я не слышу твоего дыхания. Не чувствую твоего тепла. Не могу коснуться твоих волос. Я не знаю, проснулся ли ты, поел ли, не упал ли на ровном месте».

Данила сглотнул. 

«Я не смогу жить в тюрьме. Не потому что там жёсткие нары, не потому что придётся драться за место под солнцем. Я сильный — я выживу везде. Я не смогу там жить, потому что не смогу существовать в мире, где ты есть, а меня рядом с тобой нет. Я буду грызть себе вены зубами не от страха перед сроком, а от осознания, что ты — там, на свободе — один. Совершенно один. Со своей слепотой. Со своей болью. С осознанием того, что человек, которому ты доверял больше всех на свете, оказался монстром. Кто тебя поддержит? Кто тебя успокоит? Кто скажет тебе, что ты не виноват? Никто. Ни одна живая душа не захочет приблизиться к «парню маньяка». Ты станешь изгоем. И это будет моя вина».

Данила прикрыл глаза. Перед его мысленным взором встала чёткая картина, которую он прокручивал в голове уже десятки, сотни раз. Раннее утро. Серый рассвет за окном. Тишина. А потом — грохот. Входная дверь слетает с петель. Крики: «Всем лежать! Мордой в пол! Работает полиция!». И в этом хаосе — Руслан. Он просыпается от шума, но не понимает, что происходит. Его лицо искажено паникой. Он мечется в постели, не понимая, куда бежать, где укрытие, кто эти люди. Он выставляет руки вперёд, пытаясь нащупать Даню — «Даня! Даня, что случилось?!» — но Данилы рядом нет. Данилу уже скрутили, уже впечатали лицом в пол, уже заламывают руки за спину, защёлкивая наручники так туго, что сталь врезается в запястья.

И в этой суматохе какой-нибудь молодой оперативник, который хочет выслужиться, или просто ублюдок, которому плевать на чужие чувства, обязательно выкрикнет «Эй, глядите! У него в морозилке трупы по пакетам!»

«Что ты будешь делать в этот момент, Русь? — мысленно спрашивал Данила спящего. — Ты ведь убьешься горем. Не от того, что я маньяк… Хотя и от этого тоже. А от осознания того, что все это время ты жил с монстром. Твоя психика не выдержит. Она сломается. Не потому что ты слабый — ты сильный, ты пережил потерю зрения, ты пережил депрессию, ты пережил всё, что уготовила тебе судьба. Но это — это не удары судьбы. Это предательство, которое будет капать тебе на мозг каждый день до конца твоей жизни».

Он представил, как Руслан после суда — если доживёт до суда — возвращается в пустую квартиру. Один. На ощупь пробирается по коридору, натыкаясь на стены, которые когда-то знал наизусть. Садится на кровать — их общую кровать — и пытается осмыслить произошедшее. И не может. Потому что осмыслить такое невозможно.

«Ты возненавидишь себя. Ты будешь винить себя в том, что не заметил, не догадался, не остановил. Ты будешь мучиться, и никто не придёт тебя утешить. И я буду сидеть в своей камере, зная всё это, и грызть бетонные стены от бессилия».

Он крепче прижал к себе спящего Руслана — не сильно, чтобы не разбудить, но достаточно, чтобы почувствовать каждый изгиб его тела. Даня уткнулся носом в его макушку, вдохнул запах волос. 

«Я не хочу, чтобы ты мучился из-за меня. Я не допущу этого»

Эта мысль не была спонтанной. Она не пришла к нему в момент отчаяния, как приходит к обычным людям мысль о суициде — импульсивно, на грани аффекта. Нет. Данила вынашивал её уже несколько месяцев, отшлифовывая каждую деталь с той же маниакальной скрупулезностью, с какой расчленял трупы.

«Я убью тебя. Быстро и безболезненно. Ты даже не поймешь, что произошло. Просто уснешь в моих объятиях и не проснешься. Ты не почувствуешь страха. Не испытаешь боли. Ты просто перестанешь существовать — так же, как когда-то перестал видеть. Только в этот раз темнота будет не наказанием. Она будет освобождением. Это не будет жестокостью. Это будет милосердием. Высшим актом любви. Я не могу допустить, чтобы грязные руки полиции касались тебя. Чтобы они тащили тебя в участок, допрашивали, подозревали в соучастии. Я не могу допустить, чтобы чужие голоса кричали тебе правду. Если правду должен сказать кто-то, то это буду я. Но я не скажу. Я не хочу, чтобы последнее, что ты услышишь от меня, было признанием в том, какое я чудовище. Я хочу, чтобы последним, что ты услышишь, было «я люблю тебя». И ты поверишь. Потому что это правда».

В горле у Данилы встал ком. Сентиментальность была ему несвойственна — за все убийства он ни разу не прослезился, ни разу не испытал ни капли жалости к своим жертвам, — но сейчас в нём боролись два чудовища. Одно хотело сохранять Руслана как музейный экспонат — вечно живым, вечно тёплым. Другое хотело сохранить себе жизнь. И эти два желания были непримиримы. Потому что сохранить Руслана живым означало обречь его на страдания. А сохранить себя означало убить единственное, что имело значение. Выход был только один — тот самый, который он уже давно выбрал.

«А потом умру и сам. Потому что жить в том мире, где нет тебя — невыносимо».

Он знал, что уйдет. Может быть, вскроет себе вены, лежа рядом с уже остывающим телом Руслана — их кровь смешается на простынях, как в дешёвых любовных романах. Или сунет голову в петлю, когда убедится, что дыхание любимого остановилось навсегда. Он ещё не решил. Времени на детали пока хватало.

Этот мир, полный людей-пустышек, людей-мяса, не будет иметь смысла без Руслана. Руслан был его единственным зрителем. Единственным, для кого он играл роль хорошего парня. Если зритель исчезнет — зачем играть спектакль дальше? Зачем убивать, прятаться, заметать следы, если в конце дня не к кому возвращаться?

Руслан во сне что-то почувствовал. Может быть, уловил изменение в дыхании Данилы. Может быть, просто рефлекторно среагировал на напряжение мышц, в которых его обнимали. Его пальцы, лежавшие на груди Данилы, сжались в кулачок. Он вздохнул глубже, чем обычно, его брови чуть сдвинулись, губы шевельнулись.

— Дань... — пробормотал он сквозь сон. Это было невнятное, смазанное, едва различимое бормотание, но Данила разобрал. Он всегда разбирал.

— Я здесь, — ответил он хрипло. Его голос прозвучал глухо, надтреснуто, но в нём было столько нежности, сколько вообще может вместить человеческий голос. — Я всегда здесь. Никто тебя не обидит. Я обещаю.

Он погладил Руслана по спине. Почувствовал, как мышцы расслабляются, как дыхание снова выравнивается, как кулачок на его груди разжимается. Руслан снова уплыл в сон, убаюканный голосом и прикосновениями, не подозревая, какие чудовищные мысли бродят в голове его любимого в эту самую секунду.

Данила Кашин еще долго лежал без сна, глядя в потолок, по которому бежали тени от веток за окном. Он смотрел на них и думал. Думал о практических вещах — утром нужно будет съездить в лес, пока земля не промерзла окончательно, закопать ту тёлку. Нужно купить Руслану новый теплый свитер — старый прохудился на локтях, и Руслан, конечно, ничего не говорит, но Даня заметил, что он стал чаще кутаться в плед. Может быть, кашемировый? Или из овечьей шерсти? Надо выбрать что-то мягкое, приятное на ощупь, потому что для Руслана тактильные ощущения важнее внешнего вида. И цвет не имеет значения — Руслан всё равно не увидит. Но Даня выберет красивый, потому что он-то видит. 

У него было много планов на эту жизнь. Обычных, бытовых, человеческих планов — планов, которые он строил с искренним удовольствием, потому что каждый из них был связан с Русланом. Купить продукты. Заплатить за квартиру. Сводить Руслана в парк. Починить скрипучую дверцу шкафа. Найти новый аудиосериал — Руслан говорил, что хочет детектив, но не слишком кровавый.

И среди этих планов на жизнь лежал один-единственный план на смерть. На их общую смерть. 

Потому что Данила Кашин не мог представить себе мир, в котором есть он, но нет Руслана. И мир, в котором есть Руслан, но нет его. Оставался только третий вариант.

Мир, в котором нет никого из них.