Мой нарцисс

1

– Власть – особое творчество, которое требует не только терпеливых и умелых рук, но и мудрого любящего сердца… 

Прервавшись на полуслове, Аня раскраснелась и умолкла, боясь признаться: «И поэтому вся власть в наших отношениях принадлежит ему». Будто прочитав мысли подруги, Миша пихнул ее в бок.

– А ты не слишком идеализируешь своего Филиппа? – хлебнув колы из стакана, друг скорчил кислую гримасу и вытер рот рукавом балахона. 

Лишь цыкнув вместо ответа, Аня снова бросила взгляд на дверь напротив, чуть не скуля от смутной тоски и нарастающей тревоги. Оттуда то и дело появлялись и исчезали гости, нарядные и в праздничных колпаках. 

Ее день рождения приходился на конец декабря, и чаще всего Аня его пропускала, отмечая уже вместе с новогодними праздниками. Но в этот раз друзья не дали, скинувшись на аренду антикафе: декорированных комнат с самыми разными развлечениями, от «Крокодила» и «Мафии» до дегустаций и караоке. 

Для Ани, привыкшей к бледному домашнему уединению, пространство казалось головокружительно ярким. К потолку прилипли разноцветные гелиевые шарики в форме сердечек и звезд; из колонок лилась агрессивно-заводная музыка; а сладкий запах подаренных цветов мешался с мятным ароматом кальянного дыма. 

Организуя тайную вечеринку, друзья решили сделать «+1»: каждый привел с собой друга или подругу. Аня и не ожидала, что на ее тридцатилетний юбилей соберется столько народу, половины которых она не знала – но не прочь была бы познакомиться. Если бы не одно но. 

Украдкой Аня заглянула в телефон: сообщения так и висели непрочитанными. Дверь снова открылась. Сердце пропустило удар, но тут же забилось в прежнем ритме. Это была бывшая сокурсница: вбежав, та крепко обняла именинницу и протянула подарок.

– Спасибо… Открою за чаем с тортом, – пообещала Аня, умолчав, что просто тянет время до приезда Филиппа.

– А где же твой фотограф? – догадалась сокурсница, вертясь в воздушном бежевом платье и оглядывая комнату. – О, как все вырядились! Мы ждем, так что не обламывай.

Аня не знала, куда спрятать глаза. Но паниковать не спешила: должно быть, Филипп задерживается на съемке. Все-таки он обещал приехать – и даже настаивал, что сделает фотосессию праздника в качестве подарка.

– Не переживай, без фотографа не останешься, – ответил Миша за нее. И когда сокурсница ушла здороваться с другими, обратился к Ане: – Слушай. А может, ну его? Намного круче, если запечатлеешь свой день рождения сама… 

– Перестань, – перебила Аня. – Какая съемка без нормальной камеры? К тому же я не творческий человек. Другое дело Филипп…

2

Дожидаясь – как выразился Миша – своего «идеального бойфренда», Аня успела подымить кальян и дважды выиграть в «Мафию»: ей хорошо удавалось подыгрывать и прятать эмоции. Еще попробовала пять сортов чая: от волнения все показались одинаково горьковато-сладкими на вкус. И сыграла раунд в «Крокодиле».

Вытянув фант со словом «ваза», Аня долго и мучительно рисовала в воздухе сосуд, под хохот вражеской команды и озадаченное мычание своей. Устав от телодвижений, она вздохнула и воздела руки вверх. На удивление – сразу отгадали. Ничего и не надо было изображать, подумала она, и впрямь ощущая себя опустевшим сосудом.

Затянувшееся опоздание Филиппа означало одно из двух: или он ненадежный человек, или Аня недостойна любви и внимания. И каким-то образом – несмотря на шумный праздник и счастливые лица друзей вокруг – она считала верным именно второе. 

Выйдя из игры, Аня забилась в угол и опять уткнулась в телефон. Написала еще одно огромное и жалостное сообщение, в котором напоминала: все его очень ждут, да и она надеется, что сегодняшний праздник останется в памяти благодаря его появлению.

Перечитав, удалила. Чертова жизнь в виртуальной реальности, буркнула она. Здравый смысл подсказывал: раз он не прочел пять сообщений, не прочтет и шестое. 

– Пиццу привезли! – выдернув из оцепенения, позвал ее Миша. – Иди покажи курьеру паспорт, там одна в подарок. А хахалю твоему оставим ноль без палочки.

– Ты что, ревнуешь? – спросила она, поднявшись с кресла.

– Друзья не ревнуют, – бросил Миша ей вслед, сделав акцент на первом слове. Но Аня была слишком взбудоражена, чтобы обратить внимание.

Весь вечер она не находила себе места, уверенная, что без Филиппа не способна получить и толики удовольствия от общего веселья. Только в его власти сделать ей хорошо. 

И улучив теперь возможность улизнуть с собственного праздника, Аня чуть не бегом метнулась к двери встречать курьера. Она прикинула: если Филипп в студии, можно сбегать туда и привести его так быстро, что гости и не успеют заметить пропажу именинницы. 

3

Под ногами хрустел снег, в ушах стоял шум оживленной улицы, а на сердце скребли кошки. В лицо ледяным ветром нахлынуло одиночество. Весь мир как будто обособился и отклеился от Ани, оставив наедине со временем, новой цифрой напоминающем о неминуемом старении. «Тридцать» – звучало неплохо, а вот «четвертый десяток» – уже пугало.

Вдруг что-то кольнуло в груди. Воспоминание. Аня даже остановилась и перестала дышать. Огоньки фонарей и машин стали расплываться из-за слезящихся глаз. А крупный быстрый снег все кружил и кружил в воздухе, залетая под очки и капюшон, небрежно натянутый на праздничный колпак.

Да, однажды Аня ждала одного человека так же сильно – отца. Все были в сборе, празднуя ее первый в жизни юбилей. Анютка же поглядывала на дверь и постоянно спрашивала, где папа. Он тогда так и не пришел – в гараже нашлись дела поважнее. Канун нового года, оправдывался он потом, дыша перегаром ей в лицо и протягивая мятую купюру вместо подарка.

Воспоминание показалось тяжелым и неуместным. Отогнав его, Аня побежала по улице и уже не останавливалась, пока не оказалась у подъезда старой сталинки. Перепрыгивая через ступеньку, стала подниматься по лестнице на чердак, где Филипп устроил себе фотостудию. 

Вдруг она услышала в кармане вибрацию. Неужели это он? Пришел к ней, а она – к нему. Как же это чертовски романтично, подумала Аня и заулыбалась из самого нутра. Но нет, это был Миша.

– Эй, ты куда подевалась? Твою любимую пиццу почти доели… Но я храбро сражаюсь за последний кусок.

– Ешьте без меня, я скоро буду.

– Ты что, к нему поперлась?

– Я скоро буду, – повторила она поневоле плаксиво. – Попроси ребят не расходиться. Скажи, я ушла за фотографом.

– Давай лучше…

– До встречи! – оборвала Аня и повесила трубку. 

Ведущая на чердак, ржавая люк-дверь оказалась приоткрыта. В нос резко ударил знакомый запах сырости. И непривычный – жженой травы. В прихожей было натоптано, грязь от ботинок и сапог растеклась у порога мокрой жижей. Решив не разуваться, Аня на цыпочках прошла в темное нетопленое помещение с низким давящим потолком.

4 

– Что ты тут делаешь? – дернувшись от неожиданности, чуть не вскрикнул Филипп, с недоверием глянув на Аню: румяную от холода, в легкой куртке и сером свитере под цвет глаз. 

Сам он растянулся на диване, запрокинув голову и задрав ноги на подлокотник. Держа во рту косячок, неторопливо затягивался и всякий раз задерживал дыхание, давая наркотику получше проникнуть в легкие. Аня так и осталась стоять в прихожей, чувствуя себя животным под фарами надвигающейся машины. 

Филипп хотел сказать что-то еще, но косячок вдруг выпал ему на грудь и задымился сильнее. Аня тут же подбежала, схватила окурок и бросила на пол. Теперь от злости задымился Филипп. Но не успела она сказать хоть что-то в свое оправдание, внезапно сменил гнев на милость: 

– Хорошо, что ты пришла, мне ужасно одиноко.

Аня тотчас смягчилась и оттаяла, голодная до ласковых слов от него. Устроившись рядом, пригладила растрепанные седеющие волосы, мысленно расцеловала каждую из его многочисленных морщин: на широком лбу, под глазами и в уголках рта. Его лицо казалось произведением искусства. «Мой нарцисс», – шепнула Аня одними губами. 

Она знала, что ради Филиппа готова закрыть глаза на все, настолько сильной и нерушимой казалась их связь. Нащупывая интуитивно, он дергал за «те самые» ниточки на глубинном уровне инстинкта. Давил на нужные болевые точки. 

Ей захотелось признаться, что тоже весь вечер скучала и ждала, но совсем не обижается. Только Филипп не дал вставить и слова: его вдруг прорвало на признания, которых Аня никак не ожидала услышать.

– Козлы, бараны, овцы… Все они! – начал он, наклонившись к табуретке у дивана и подрагивающими руками сворачивая новый косячок.

Замерев, Аня глядела на длинные костлявые пальцы Филиппа, которыми он всегда так жеманно держал камеру, а еще вчера – перебирал ей волосы, расстегивал бретельку, дотрагивался до ее лица и тела. На этом самом диване, теперь испачканном грязью от его ботинок.

Глядя куда-то в пустоту, Филипп говорил без умолку, размахивая руками и останавливаясь только, чтоб затянуться и выдохнуть с тяжелым стоном. Охваченный каким-то дьявольским вдохновением, он ругался на то, какие все бездарные: коллеги-фотографы и заказчики, модели и даже хозяин чердака. Жаловался, как тяжело жить и работать в атмосфере полного непонимания его уникальности и гения. 

Аня предложила ему чай, надеясь, что бред величия вызван одним лишь употреблением наркотика. И терпеливо выслушивала, как он поливает грязью всех подряд. Ей и в голову не приходило, что он отыгрывает таким образом свои застаревшие неосознанные комплексы.

– А чего это у тебя колпак на голове? – наконец, обратив внимание, удивился он и диковато рассмеялся. – Уже новый год?

5

Филипп потянулся к ней, прикрыв глаза и подставляя губы для поцелуя. Но Аня резко отстранилась и встала с дивана. Желая задержать, он упрямо вцепился ей в бедра, а та даже не шевельнулась. Ей снова вдруг почудилось, что перед ней отец. Такой непредсказуемый и опасный: недоступный и нежный, непризнанный гений и капризный алкаш.

Аню словно бы вдруг осенило: раньше она обожала и стремилась завоевать сердце отца. А теперь вешалась на Филиппа – вернее, позволяла ему вешаться на себя, – отыскивая папу в новых отношениях.

– Не хочешь? – насупился Филипп, явно задетый ее отказом. – А зачем вообще пришла-то?

Она сказала как есть, и тот вдруг разом протрезвел. Тоже вскочил с дивана. Поправил свитер, стряхнул с груди пепел. Его стеклянный взгляд стал сосредоточенным.

– Ты что, меня не слушала? – рассердился Филипп. – Я же говорю. У меня заказы, сроки, просто мучение. Я тебе ничего не должен. Или тебе что, так надо, чтоб я притворился перед всеми твоим парнем?

Едва держась на ногах от услышанного, Аня решила просто уйти, дать ему остыть и прийти в себя, позвонить и извиниться. Но Филипп догнал ее в прихожей, держа в руках фотокамеру. Схватил за запястье и стал листать фотографии, говоря чуть не плача: «Забраковали! Мусор! Всё, всё забраковали!»

– Руки у тебя, может, и умелые, – протянула она с горечью. – Но сердце черствое и неспособное к любви. 

– Как романтично, Анечка! – сверкая намокшими глазами, ухмыльнулся Филипп. – Ты что, это где-то вычитала? 

Она почувствовала как горло будто сжимают удавкой, а тело становится горячим от закипающей обиды и гнева. Но что-то ей подсказывало, что именно этих эмоций Филипп и ждет. Чтобы она расчувствовалась и раскричалась. Показала, какую чудовищную боль он ей причинил. 

А потом, быть может, обозвал бы истеричкой. Или того хуже, стал бы принижающе-уступчиво сюсюкать. Мол, чего ты так завелась. Нашла из-за чего убиваться. Аня через это уже проходила.

Собравшись теперь с силами, она старательно и как можно глубже вдохнула: так, что легкие стали тугим воздушным шариком, готовым взмыть над чердаком в снежное небо. А затем медленно, до конца выдохнула. И сказала, негромко и почти сочувственно:

– Теперь я вижу, – она кивнула на камеру в руках Филиппа. – Ты унижаешь, потому что тебя унижали. Но отношения не обязательно строить именно так.

6 

Оставив Филиппа позади, Аня хотела найти предлог не возвращаться к друзьям в антикафе, но ноги сами повели ее туда. Наклонившись к земле, она загребла в руки свежего липкого снега. Слепила снежок и всю дорогу мяла его задубевшими пальцами.

Она остановилась у дверей, но заходить пока не стала, продолжая тискать снежок и закусив губу от тянущей боли в пальцах. Как ни странно, в этой боли нашлось что-то обнадеживающее и успокаивающее. 

– Я могу чувствовать эту боль, – произнесла Аня шепотом. – Значит, я живая. Значит, однажды так же остро смогу ощутить и радость.

В окне на секунду мелькнуло чье-то лицо. А через минуту в одном балахоне появился и сам Миша. Изо рта его на морозе шел пар. Он обнял ее очень крепко и проматерился под ухо пару раз.

– Я без фотографа, – выпалила Аня виновато.

– Давай распаковывай, – сунув в руки коробку, велел Миша, видимо, не желая вдаваться в подробности. – Спасай мероприятие.

Аня бросила снежок на землю. Тряхнула раскрасневшимися пальцами и подышала на них, чтобы согреть. Приняла коробку и распаковала на весу, сняв ленту и яркую подарочную упаковку.

– Он же дорогущий, – со слезами прошептала Аня, достав фотокамеру. 

– Мы скинулись, – отмахнулся Миша. – Не забывай, твои друзья тебя любят.

Опять он сделал акцент на этом слове: в этот раз Аня заметила и задумалась. Пару часов назад она говорила с Мишей о власти. Теперь в ее руках была именно она – власть. 

Конечно, намного проще было бы и дальше искать себе влиятельных – или кажущихся таковыми – мужчин. Прятаться за их спиной, вместо того чтобы развивать собственные творческие задатки, будь то оригинальные идеи или подлинные эмоции, смелые суждения или рискованные поступки.

В руках Ани был выбор. Прокручивая сценарии, страдать дальше или идти по пути личностного роста, на котором неизбежно столкнется со своей мужской частью и пугающими свойствами собственного характера. Тяжелая пелена тоски и щемящей боли потихоньку рассеивалась, уступая место радости и предвкушению. 

– Пожалуйста, только давай без «я же говорил», – улыбнулась Аня, заходя с Мишей в тепло и на ходу делая первые фотографии.

– Я же говорил! – засмеялся тот. – Сегодня вечером этому месту позарез требуется внештатный фотограф: с умелыми руками и мудрым сердцем…