Мой грех

Мысли отказываются складываться во что-то внятное. Молитва кружится в голове скорее по отточенной привычке, нежели осознанно, ибо Господь — единственный, за кого я могу держаться в столь вопиющей ситуации. Всё моё существо жалко и безвольно тянется ко греху — моему личному греху, воплощением которого стала леди Норфолк. Эта несчастная не ведает, что творит, и сколь же жалок я как последователь Божий, если не могу наставить её на путь истинный.

Боже, помоги мольбами к Тебе избавить разум от порочных мыслей — миледи не заслужила того, чтобы я думал о ней так. И как же я смею пред взором Твоим склоняться к прелюбодеянию?

Сколь сильно моё разочарование в себе, ведь я не могу отстраниться от женского тепла, что так настойчиво, так искусительно обволакивает моё слабое к желанию тело. Как увлекаемый светом факела мотылёк, сейчас я лишусь своих крыльев — они будут сожжены во грехе, а я в своём никчёмном поражении рухну прямиком в адову пучину. Эта леди станет моей гибелью, гибелью куда более страшной, чем простое умерщвление тела: будет обречена моя душа.

Я смотрю на неё через плечо, и во тьме комнаты она кажется хищником, что притаился перед броском. А жертва — я и моё слабоволие. Попавший в пасть волчицы ягнёнок — и нет ему пощады. Эта кровать, на которой мы замерли, станет местом моего заклания. Мне мерещится, будто леди Норфолк плотоядно проводит языком по своим клыкам, и чувствую, что скоро она вопьётся ими в моё горло. И больше адских мук меня пугает осознание, что вместе с тем я не чувствую желания спасаться. Я увлечён и одурманен без капли вина и заклинаний: точно знаю — есть в ней что-то колдовское. Но коли будет она ведьмой — ведьмы пленительнее я не встречал.

Молитва бьётся в голове набатом, однако вместо взывания к Господу с моих губ срывается тихое, хриплое:

— Госпожа Норфолк…

Собственным голосом я объявил начало своей же казни. Хищница воспринимает его призывом к действию — хотя, Богом поклясться готов, я хотел призвать её одуматься! — и зелёные глаза загораются воистину ведьминским огнём. В огне этом гореть не ей, а мне. Оторопело застывший под её взором, чувствую касание опасно нежной ладони к плечу, а после умираю и воскресаю, стоит только женскому стану прижаться к моей спине. Я пойман в обманчиво ласковый капкан, прячущий свои острые зубья под нежным женским обликом.

— Что вы... — поражённо шепчу я, и голос мой кажется мяуканьем беззащитного котёнка. А следом задыхаюсь, когда женский палец аккуратным ноготком ведёт по моей шее — будто вспарывает горло: — Ха-ах!..

Мой разум заволакивается туманом, в котором вой молитвы слышится уже не так отчётливо. Вместо этого, бродя в ядовитом мареве, я иду не к Господу, а к самому Дьяволу — на голос леди Норфолк:

— Ра-альф... — а за голосом этим чувствуется та острая, лукавая и до смерти опасная улыбка, в которой привычно растягиваются женские губы.

Повинуясь последним крупицам воли, шепчу молитву. Однако, стоит только первым словам сорваться в тёмное пространство комнаты, неожиданно крепко мой рот закрывает её рука. Удивительно сильной хваткой эта обманчиво мягкая ладонь теперь впивается в мои губы, затыкая мою отчаянную попытку дозваться до Господа и собственного благоразумия.

— М-м!.. — молитва превращается в мычание, а следом оно бессовестно оборачивается неожиданным для меня моим же тихим-тихим вздохом-полустоном: горячий язык проходится по моей шее. Будто слизывает невидимую кровь, что хлещет из вспоротого ранее горла. Не вижу, но всецело ощущаю, как на коже расцветают засосы, оставленные её проворными губами. Она клеймит меня множеством меток, каждая из которых — укус в процессе убийства хищником своей жертвы.

Слышу её шёпот:

— Глупый. Глупый, наивный лисёнок, — губы прихватывают мочку уха, и меня пробирает колючими мурашками. — Не помогут тебе молитвы.

«Как она меня назвала?» — думаю об этом, когда в глазах плывёт от её жадных, тягучих и обжигающих поцелуев. Она будто вгрызается мне в шею, не оставляя без внимания ни одного участка кожи, а её рука впивается в моё лицо до боли в щеках.

Её «лисёнок» звучало так ласково, так ядовито-снисходительно, будто я, подобно слепому детёнышу, тычусь носом в бесполезной попытке что-то найти — и не нахожу. Ищу выход — и не вижу его. Или не хочу видеть.

Влажный язык обводит ушную раковину, зубы слегка прикусывают верхний кончик. Все мышцы напряжены, но слабое ко греху тело слишком податливо в её руках. Я знаю, что физически сильнее — и, тем не менее, бессилен перед ней. Не нахожу в себе воли высвободиться из этой ловушки.

Я отравлен ею и парализован.

Она давит на моё плечо, вынуждая развернуться к ней с бока на спину. Теперь я перед ней совсем открыт. Она может пронзить когтями мою грудь и вырвать сердце. Наконец мы вновь встречаемся глазами, и я горю в этом колдовском зелёном пламени. Хищница нависает надо мной, всматривается довольно, всё ещё зажимая мой рот своей ладонью, а потом оценивает оставленные засосы на шее — в лунном свете они, вероятно, виднеются лишь тёмными, едва заметными пятнами, но результат её удовлетворяет. Я млею под касаниями её пальцев: от угла челюсти они ведут по кадыку, вынуждая тяжело сглотнуть. Её рука пропадает с моего лица — я рвано втягиваю ртом воздух.

— Миледи, вы...

Она прикладывает палец к моим губам — и я словно теряю не голос, а силу говорить.

— Чш-ш-ш.

Последние крохи воли одна за другой покидают меня — расплавляются под её магическим взглядом. Я не могу. Не могу сдаться ей — но и противиться не могу.

— Миледи... — Господи, сколько сил уходит на одно только слово! Я должен, должен её — и себя — вразумить! Ну зачем, зачем она продолжает мучить меня...

Она забавляется. Её смешат мои потуги остановить её. Вижу вновь эту улыбку на бледном, освещённом луной лице: у леди Норфолк вид властительницы, и в её власти — я. Ей это нравится — а я не могу сказать обратного о себе, не могу возразить...

Неправильно, подло, грязно.

Я не возражаю против её неразумия — и в этом вся моя подлость.

А затем она целует меня.

Сладко, пьяняще, долгожданно.

Долгожданно... Да простит меня Господь и сама госпожа Норфолк, но грешная человеческая натура во мне ждала этого — насколько давно? Её губы мягкие и уверенные, точно знающие, чего хочет их хозяйка, и они пленят мои. Я возношусь к небесам и низвергаюсь в ад от понимания, что даже не пытаюсь отвернуться. Наоборот — замираю, а потом, против оставшейся во мне плачущей совести, тянусь навстречу. Делаю к Дьяволу шаг, вкушаю грех — и да, действительно сладок запретный плод...

Ядовитая сладость вперемешку с горечью моих душевных терзаний. И ей нравится этот вкус — она слизывает его с моих губ. Собирает привкус моей немой отчаянной молитвы. Её ниспадающие волосы закрывают меня от лунного света, словно... словно прячут от Бога, и эта мысль вознается в мой мутный разум подобно иголке. Я дёргаюсь, хватаюсь за женские плечи, немного отрезвлённый, отдираю её от себя едва ли не силой и говорю:

— Стойте!.. Леди, вы не...

А она выскальзывает юрко из моих ладоней и впивается жёстким, бескомпромиссным поцелуем в мой рот. Моя попытка прийти в себя разбивается с треском о её безжалостный напор. Она сминает мои губы с лёгкой болью, найдя иной способ меня подавить и заткнуть, и способ этот ужасен и действенен. И моя защита рушится, когда её язык проникает в мой рот — умело и опытно, в то время как сам я никогда ранее не был никем целован. И эта опытность для меня как хлыст по лицу: напоминание, что эта женщина не моя и не была моей. Я права не имею получать наслаждение от её ласк… Однако попытки отстранить её сводятся на нет, и — Боже! — слабая хватка моих ладоней на её плечах совсем пропадает. Слишком поздно для спасения я понимаю, что глажу её по плечам и спине. Мне не хватает воздуха, а она продолжает настойчиво впиваться в мои губы, выжидая, когда я уже наконец приму её волю и свою участь.

И когда она чувствует обречённую слабость в моём теле, я ощущаю её победную улыбку. Жёсткость из поцелуя пропадает: вновь её губы обманчиво мягкие, и я голову теряю от этой приятной влажной тягучести. Вырывается мой рваный вздох, когда она позволяет вдохнуть полной грудью, и я тону в её ядовитой ласке, когда она приникает ко мне снова. В голове сгущается туман, развеять который она не даёт мне ни шанса, а внутренняя молитва становится всё тише и невнятнее. Я умираю. Не знаю, телесно ли, но духовно точно.

Женская рука зарывается в мои волосы, чуть тянет у корней, вынуждая запрокинуть голову. Леди Норфолк принимается за мою открытую, беззащитную перед её поцелуями шею, и её язык проходится поверх оставленных меток. Я шевелю губами в измученной попытке вернуться к молитве, но вместо спасительных слов слышу только тихий собственный стон — несчастный и, тем не менее, не лишённый наслаждения. Звук этот подстёгивает её.

Лихо она седлает мои бёдра, перекинув через них ногу, всё больше опутывая меня невидимыми сетями. Теперь я совсем под ней, чувствую себя пригвождённым к кровати. Эта женщина возвышается надо мной, и в лунном свете она невообразимо прекрасна. Кожа кажется совсем алебастровой, контрастирующей с тёмными вьющимися прядями волос, а глаза… глаза сияют слишком, нечеловечески ярко. От неё сквозит чем-то первозданным, диким, даже звериным, и в этой своей дикости она невероятна. Одетая лишь в лёгкую нательную сорочку, она знает, как красива. Шальным взором я рассматриваю её, скольжу глазами по шее, ключицам… груди, что видна через полупрозрачную ткань. Меня пленят её изгибы.

Меня пленит она.

Обворожительная. Не моя. О, Господи, помоги мне, не моя! Не моя!

В очередной раз она встречает мои попытки спастись поразительным напором. Сжимает коленями мои бёдра, стараясь удержаться на мне, когда я пытаюсь бережно её скинуть. Эта бережность к ней играет со мной злую шутку. Я не могу со всем остервенением оттолкнуть её, не могу навредить… или же во мне просто нет того остервенения, на которое я рассчитывал. Лишь подскакиваю в сидячее положение, хватаясь за её талию, но вновь напарываюсь на жёсткий, глубокий поцелуй, от которого мне ведёт голову. Обхватив ладонями мои щёки, она крепко удерживает меня, не давая отстраниться. Впивается в меня губами, будто в попытках вытянуть мою душу из тела. Чем отчаяннее стремление сбежать — тем яростнее она отвечает мне, и под яростью этой я каждый раз ломаюсь. Леди Норфолк сжимает меня бёдрами, и стыдливо я знаю, что она прекрасно чувствует реакцию моего тела. Позорную, недостойную для священнослужителя. Жмурюсь до искр под веками, когда она двигается на мне. Распаляет меня, подкидывает дров в мой костёр.

Мой беспомощный стон в её рот — она улыбается.

Ногтями она слегка царапает мне плечи, прижимая к себе с удивительной для женщины силой. А я не отдаю себе отчёта в том, что отвечаю на её бесстыжий поцелуй и обвиваю руками точёную талию. Против зова разума скольжу ладонями, поражаясь мягкости женского тела. Снопы искр проносятся перед глазами, когда она ведёт бёдрами, плотно и мучительно притираясь ко мне. Ощупью она находит мою ладонь и кладёт себе на грудь — а я дёргаюсь от такой вольности, от стыда вспыхиваю до кончиков ушей. Хочу убрать руку, но она в отместку лишь давит на неё сильнее, вынуждая сжать её тело и не давая ни слова сказать. Губами она перехватывает каждый мой звук, затыкает поцелуями рот.

Такая беспринципная и бесстыжая, дикая и неразумная... мягкая, невообразимо прекрасная... запретно важная для меня. Наконец чувствуя её всю в своих руках, я обнимаю её бережно и поразительно для себя крепко — словно вот-вот она меня покинет, её отнимут у меня. Звук молитвы в моей голове всё тише, а госпожа Норфолк — всё желаннее. Туман заволакивает, и чем сильнее он сгущается — тем мутнее разум. Хищница рядом становится средоточием моего внимания.

Она отстраняется ненадолго, всматриваясь оценивающе: цепкие глаза пробегаются по моему лицу. А я, совсем пленённый, тянусь к ней. Теперь целую я. Неопытно, но со всей нежностью, на какую способен, и эта нежность словно задевает что-то глубоко в ней. Удивительно, но на несколько мгновений мне кажется, будто хищница растерялась. Мой мягкий, ласковый ответ на её жёсткий и решительный напор заставляет её помедлить, прислушиваясь к своим ощущениям.

А я просто люблю, как последний глупец, и в своей любви совсем слепну.

Целуя её, вдруг чувствую, как она вздрагивает. Словно я, сам того не зная, затронул то, чего трогать было нельзя. И леди Норфолк мгновенно защищается — ожесточённо, до боли впивается в мои губы, словно пытаясь заглушить всю мягкость. Хищница ощетинилась и вновь демонстрирует мне свою дикость.

Она давит мне на плечи, вынуждая откинуться обратно на подушки. А следом от её ощутимого, откровенного движения на мне я хватаюсь за её бёдра, жмурясь до цветных кругов перед глазами.

— Ах... — стон срывается без моего ведома, и я закусываю губу.

— Мне нравится, как ты звучишь, — тянет леди Норфолк, сверкая глазами и остро улыбаясь. Угрожающе склоняется надо мной. Я сглатываю, чувствуя неладное. — Хочу слышать это чаще.

И она делает всё для воплощения своих слов. Вновь я в её хищной власти: опережая любые возражения, она затыкает меня поцелуем, а сама скользит по моему телу ладонями. Поводит бёдрами, доводя меня до умопомрачения — и всё, что я хотел ей сказать, предательски забывается. Я падаю в пропасть и цепляюсь за неё, хотя знаю, что именно она меня столкнула и бросилась следом. Вновь она целует шею, спускается к ключицам, к груди, оставляя за собой дорожку засосов и редких укусов. Я беспорядочно хватаюсь за её бёдра, талию, глажу по спине, и весь мой мир сходится на этой женщине. В тумане всё, кроме неё.

Ткань её нательной сорочки комкается в моих руках.

Не сразу соображаю, что женская рука скользит по моему животу всё ниже, достигая края штанов. Крупно вздрагиваю, задыхаясь на вдохе, когда её пальцы проникают под ткань.

— Леди!.. — срываясь, шепчу я, и всё во мне натягивается жгутами в ответ на её прикосновения. Мои слова разбиваются о её губы. Ей нравится моя реакция, но каждый раз, когда я из последних сил вспоминаю о молитве, она не позволяет продолжать. — М!..

Искры импульсами проносятся по жилам, когда её ладонь обхватывает меня — так, как никто никогда даже не смел тронуть. Опаляющий жар сгущается под кожей.

— Какой ты чувственный, — говорит леди Норфолк с лёгким восторгом и удовольствием. — Превосходишь мои ожидания.

Насколько её забавляю неопытный, никогда подобного не испытывавший я? Насколько интересно наконец искусить ранее неискушённого? В этой женщине взыгрывает азарт, инстинкт хищника играть с жертвой до её исступления. А я теряю способность мыслить от касаний её руки. Становлюсь чересчур восприимчив к любому движению, а когда её ладонь проходится по длине — со стоном выгибаюсь навстречу, лицом безуспешно пытаясь зарыться в подушку. Знаю, что она пристально наблюдает, впитывает образ сражённого меня, горящего в её пламени.

В своей агонии не замечаю, как она исхитряется стянуть мои штаны ниже. Ахаю, когда чувствую её без преград, кожей к коже — вновь она заключает меня в плен своих бёдер, дразня теперь своим жаром.

Я сгинул в её искушении.

Она приподнимается, упираясь коленями в постель, а затем опускается, медленно погружая меня в себя. Медленно — чтобы сполна насладиться моей реакцией, растягивая эту сладкую и вместе с тем смертельную пытку. Яркость непривычных ощущений на мгновение отрезвляет — я дёргаюсь. Машинальная попытка остановиться — и вновь бесполезная.

— Смешной лисёнок, — говорит леди Норфолк, и это звучит ехидно, как пощёчина. Она усмехается, кусая мочку моего уха, и садится ниже, заставляя войти в неё глубже. Я задыхаюсь. — Не понял, что менять что-либо уже поздно?

«Почему лисёнок?» — опять появляется мысль в моей голове, но уносится быстрее, чем я успеваю её осознать.

В ней жарко. Влажно. Запретно приятно. Её тело встречает меня тугим, горячим обхватом, и от обилия ощущений у меня пустеет голова. Она позволяет — принуждает — войти полностью, и я хватаю ртом воздух, захлёбываюсь им от нахлынувшей дрожи. По низу живота прокатывается сводящее напряжение. Несколько секунд промедления — она смотрит на меня сверху вниз, и совсем опьянённому мне мерещится, будто она любуется мной.

Вверх. Вновь вниз. Она двигается, продолжая наше греховное слияние. Склоняется ко мне, наблюдая за моими измождёнными метаниями под ней, и теперь кажется, словно она искренне со мной ласкова: мягко гладит тыльной стороной ладони мою щеку, всматривается в каждую реакцию не чтобы потешить самолюбие моим грехопадением, а будто запечатлевая в своей памяти такого меня — которого не видела ранее она и не видел я сам.

Теряясь в пространстве от ощущений, тянусь к ней, хватаюсь почти вслепую. Лицом прячусь в изгибе её плеча, от нового скольжения и толчка внутрь не слышу собственный стон — но слышит она. До меня доносится лишь её хмык и влажный звук от соприкосновения наших бёдер. С каждым проникновением тугой жар её тела растягивается и принимает меня, но вовсе не я владею ей — это она целиком владеет мной. А я люблю — её запах, её переменчивость, её дикость и нежность, ехидство и жёсткость, её. Её люблю. Да простит меня Господь, люблю эту ведьму.

Даже если она убила меня, убивает сейчас и убьёт вновь.

Она возвышается надо мной — а я любуюсь ею, неземной, совершенной, всё ещё не моей. Кажется, такая женщина, как леди Норфолк, не может никому принадлежать. Дышу сбивчиво от её движений.

— Леди, вы... — Она дёргается ко мне, намереваясь закрыть рукой рот, думая, что вновь сейчас я начну возражать или молиться. Но что-то в моих глазах вынуждает её помедлить: её ладонь замирает недалеко от моего лица, а я выдыхаю: — Так прекрасны...

Не могу разобрать выражение её лица. Движения прекращаются — леди Норфолк застывает на несколько долгих мгновений. Смотрит на меня странно, растерянно, вдруг утратив всю свою хищность — и в этот момент мне кажется, что я вижу её настоящую. Уязвимую. Честную. Сквозь пелену перед глазами замечаю странную смесь её эмоций: словно я дал ей совсем не то, на что она рассчитывала. Словно она хотела убедиться в чём-то, но не получила ожидаемого.

— Что ты... — шепчет она невнятно, а потом отчего-то вдруг злится, застанная врасплох. Хищница вновь на месте — и она скалится. — Что ты несёшь! — Она кидается ко мне, и кажется, будто она перегрызёт мне горло. Рычит: — Похоть, где твоя похоть?!

Я не успеваю ничего ответить — она впивается в мой рот с пугающим остервенением, кусает за губу до боли. Я не понимаю, за что она мстит мне, но принимаю всплеск её ярости. Любое моё нежное касание она воспринимает подобно защищающемуся зверю, не желает принимать никакую ласку, не позволяет гладить по спине — перехватывает мои руки и прижимает их к кровати. Темп её становится напористым, быстрым и размашистым. Вынуждает толкаться в неё сильнее и чаще вопреки моему желанию действовать более мягко — любую мягкость она пресекает.

Жар внизу живота сгущается туже, опаляет изнутри, подстёгиваемый рваными, остервенелыми не по моей воле проталкиваниями в женское тело. На грани я мечусь по подушке, хочу потянуться к ней, прижаться влажным лбом к её плечу, но леди Норфолк не позволяет — будто хочет ограничить любые наши касания. Я в ней, в её теле, но в душу свою она не пускает. Пристально держит меня на расстоянии, словно боится, что её дикость даст трещину. Боится оказаться прирученной.

Ещё пара толчков — меня прошибает дрожью. Кажется, в исступлении на самом краю я зову её. По телу проносится волна сводящего, греховного упоения, а после — усталое опустошение. Густота тумана в моей голове достигает апогея, он сжимается до плотного облака и схлопывается, оставляя лишь пустырь в моём сознании. Я лежу на подушках, смотрю на леди Норфолк надо мной — всё такую же дикую, неизменно не мою, и в отравленном разуме просыпается всё ранее усыплённое. Возвращается звук заученных молитв, стихи Священного Писания, страх перед Господом — и меня отрезвляет стыд столь сильный, что я подскакиваю на месте под дикий, даже чуть истеричный хохот леди Норфолк.

— О Боже! — кричу я, однако сидящая на мне хищница испаряется, стоит только мне испуганно подорваться на разворошенной постели. Я больше не ощущаю веса её тела — она пропала, словно её здесь и не было.

Вместо ночи и лунного света я оказываюсь в предрассветных сумерках.

Я абсолютно потерян.

Не знаю, что хуже: найти её рядом с собой после нечестивого слияния или не найти вовсе.

Ищу её шальным взглядом, везде встречая только пустоту. Срываюсь с кровати, в полутьме подлетаю к зеркалу. Взъерошенный, напуганный. Не вижу в отражении её следов: моя шея чиста, и никаких меток на ней нет и в помине. Все засосы и царапины исчезли. А были ли они вообще? Единственное напоминание моего грехопадения — пятно постыдной влаги на штанах и совершенно уничтоженный я сам.

Что я наделал?..

Распахиваю ставни, врываясь в раннее утро. Пунцовый от стыда и дрожащий от ужаса, хватаю ртом морозный рассветный воздух. И почему мне кажется, будто она немыслимым образом сейчас наблюдает за мной, паря прямо над землёй на метле? Наблюдает и смеётся.

Уже брежу — ну какая метла!

Меня колотит. Вспоминаю, что леди Норфолк действительно была у меня этой ночью — лежала на этой самой кровати, на этой простыне, на этих подушках. Вспоминаю и то, каких невероятных усилий мне стоило вслух прочесть молитву и выставить её вон за дверь.

А потом она явилась ко мне во сне и довела свой соблазн до конца.

В моих собственных мечтах.

Уж не в отместку ли она наслала на меня видение? Нет, неужели сейчас я пытаюсь малодушно найти способ облегчить свои муки мыслью, что виноват не один лишь я?

Боже, о Боже, какой позор! И всё же я возжелал её, как бы ни противился! Поддался своей греховной человеческой натуре — как вымаливать мне прощение у Господа? А у неё?.. Одними своими мыслями я обесчестил её. Какая низость, мерзость...

Я утыкаюсь лицом в дрожащие ладони.

Я раздавлен.

Как теперь мне смотреть в глаза этой женщине, помня моё с ней единение в моём сне? Как?..

Днём я пытаюсь её избегать, но она всё равно упрямо ищет встречи — и добивается своего. Однако когда я, пересилив себя, смотрю ей в глаза — натыкаюсь на такой взгляд, от какого застывают все мои внутренности. Такой бесстыжий, знающий взгляд. Она смотрит в ответ так, будто знает. Но не чувствует себя обесчесщенной — она довольна. Хитра и бессовестна. Она знает. Знает его.

Мой грех.

И это она.

Леди Норфолк.