Мой Чернобыль (окончание)

А что же чернобыльские пожарные? Всё было засекречено, лишь через несколько лет я узнал об их судьбе. Их лечили в Минске или Киеве, точно не помню, а потом перевезли в Москву. 6-я больница в Щукино, специальное закрытое отделение. Как обследовать и лечить? Где взять опыт? Пригласить американцев и японцев? Нет, у нас нашелся свой доктор – директор Института переливания крови профессор Воробьев. Андрея Ивановича иногда называют гематологом. Это не совсем верно. Он был терапевт, терапевт с большой буквы. Ученик Кассирского. Гениальный ученик. Мне посчастливилось лично общаться с этим человеком, попробую потом рассказать об этом отдельно. 

Андрей Иванович не имел особого опыта лечения лучевой болезни. Где он брал информацию? Не знаю. Очевидно, из редких доступных изданий, статей. Возможно, из каких-то военных публикаций, находящихся под грифом «секретно». Сам он по-английски не читал. Но с 1950-х годов он работал у Иосифа Абрамовича Кассирского и не было в стране лучшего специалиста в области гематологии. Он прекрасно представлял себе патогенез поражения костного мозга под влиянием ионизирующей радиации. Понимал, как нужно пытаться лечить, прогнозировал исходы. Его личный помощник, Иван Куприянович, рассказывал мне о том, как Воробьев в его присутствии как-то проводил обход этих больных. Он внимательно проводил физикальное исследование, осматривал кожу, слизистые и т.д. Пожарные были молодыми ребятами, они радовались жизни, не представляя, что их ждет. Андрей Иванович весело общался с ними, шутил в ответ. Их лечили в одиночных палатах. Выходя из очередной палаты, улыбка сходила с лица профессора. Перелистывая бланки последних анализов крови, он кивал на дверь палаты, негромко говоря сопровождающим врачам: «Этот - покойник». Следующая палата – и тот же вердикт. Он видел, что костный мозг был уничтожен. Они погибли все до одного. Даже хоронить пришлось с предосторожностями – свинцовые гробы, бетонный саркофаг. Вытащить удалось только начальника пожарной части, майора Телятникова. При помощи только появившихся тогда препаратов – колониестимулируюших факторов. Тех, что мы сейчас называем аббревиатурой КСФ.

Лет 20 назад, во время одной из наших встреч с Воробьевым я, улучив минутку, спросил: «Андрей Иванович, как Вы думаете, был ли у тех пожарных хоть минимальный шанс выкарабкаться?». Академик задумался на мгновение и ответил:

- Пожалуй, если бы они в тот день были в сапогах.

- ?

- Тогда они бы заправили брюки в сапоги. Плотная материя могла защитить хотя бы от прямого контакта с радиоактивной пылью. Но они были в ботинках и пыль свободно проникала под брюки на кожу ног. А ноги – это 40% тела.

Андрей Иванович тогда предложил построить в Гомеле большой Институт радиологии - для изучения лучевой болезни, обследования и лечения пострадавших, коих на Украине и в Белоруссии было предостаточно. Но шли последние годы Советского Союза, всё разваливалось, росла коррупция. Идею Андрея Ивановича принципиально одобрили, подготовили проект. Но в приватной беседе (уж не знаю где – в Минздраве, Госплане, Совете Министров?) озвучили ему сумму, которую нужно за это заплатить в виде взятки. Надо было не знать Воробьева, чтобы предложить ему такое. Он тут же послал их по известному адресу. Проект остался не реализован.

В 1990-е судьба свела меня еще с одним человеком, соприкоснувшимся с чернобыльскими пожарными. Сергей устроился к нам на кафедру младшим научным сотрудником. Ранее он работал в Институте биофизики. Этот институт с нейтральным названием был в советское время сосредоточием секретных лабораторий. Располагался неподалёку от 6-й больницы. Там трудились микробиологи, токсикологи, инфекционисты, физики, врачи различных специальностей и др. Здание обнесено внушительным забором, а для охраны ночью на территорию выпускали специально обученных собак. Одно здание (видимо, особо секретное) даже было отделено от другой территории двумя стенами колючей проволоки, причем почва между этими стенами ежедневно специально вспахивалась. Все работали в режиме строжайшей секретности.

Сотрудники лабораторий иногда шутливо называли друг друга сокамерниками. Сергей занимался как раз вопросами радиационного поражения. Диссертацию делал на лабораторных животных, изучал поражение легких. Забавный факт – в связи с секретностью, сотрудникам института поручали изготовить только три экземпляра диссертации. Один поступал в библиотеку секретной головной организации, второй оставался в библиотеке института. Куда девали третий? Не догадаетесь. После защиты диссертант должен был самолично его уничтожить! Сергей рассказывал, с каким удовлетворением он рвал и засовывал в шреддер страницы диссертации, расставаясь с ней навсегда. Сергей присутствовал на вскрытиях чернобыльцев. Аутопсию осуществляли три бригады: судебно-медицинские эксперты, патологоанатомы и научные работники (к которым он и принадлежал). Всех одевали в специальные фартуки со свинцовыми пластинами. Каждое вскрытие длилось около 6 часов. Думаю, протоколы мы увидим нескоро, если вообще когда-то увидим. Но у Сергея каким-то образом сохранились несколько фото, снятые с микропрепаратов. Мне никогда не приходилось видеть такой фрагментации миофибрилл в кардиомиоцитах. Также запомнился микропрепарат ткани головного мозга с растущими в ней гифами грибов. Организм, подвергшийся летальной дозе радиации, просто-напросто рассыпался.

Не так давно исполнилось 35 лет с момента той катастрофы. Но помнится, словно было вчера. Не отпускает, снится. Может, отпустит теперь, когда я поделился с вами.