Мне надо выговориться

Для очень многих, как стало известно, и военных экспертов в том числе, нападение РФ на Украину – неожиданность, которую предсказывали ещё на 16-е, затем на 22-е февраля. Неожиданность, которая уже сломала много семей, унесла много жизней и, что самое для меня лично непростительное, убила детей. 38 детей. 38! И это только те, о которых известно. От фотографий, на которых пара приносит в больницу полуторагодовалого ребёнка и после понимает, что он не выжил, стынет кровь в жилах. Такой он – русский мир, что ворвался к нам в 5 утра (а где-то пишут, что в 4) с грохотом и обстрелом военных баз 24-го февраля.

Русский мир. Мне и раньше не нравилось это их – мир – потому что нет у них мира. Токсичное общество, ненавидящее всех и вся. Общество, которое отказалось учить другие языки, принимать чужую культуру, отказалось вставать, когда их бьют. Их города – разбитый хлам, их производство – террор. Каждый раз, когда в стране недовольство, где-то взрывается в жилом доме газ. Да по всему миру не было столько трагедий с газом, сколько могло случиться в РФ за один год (наверное, я так думаю). Недовольство другой страны? Теракт тут как тут.

Может, эти вещи не связаны; лишь тень, совпадение, сомнение...

Но не ракеты, что обстреливают города, и не пули, что летят в мирное население.

Мне сложно говорить о каких-то фактах, когда всё медиа-пространство – это сплошной смузи из лжи, фейков и кусочков правды чужих жизней. Это назвали первой мировой кибервойной. Вот уж и правда, на своём веку посмотреть чуть ли не на третью мировую (в полушаге от неё) и на первую кибервойну. Не так я себе представляла четвёртый десяток лет. В мои планы входило обучение, новая профессия, красивые города и возможность спокойного переезда. А получилось... что получилось.

Раньше, до всего этого, была у меня такая реакция дурацкая, когда надо что-то спросить или ответить, или перед важным звонком: в груди будто пусто становилось, сбивался сердечный ритм, лёгкая дрожь в коленях, а говорить – не хватало воздуха. Знала об этом, но не придавала значения. Да, неприятно, но качество жизни не портило так, чтобы пытаться с этим что-то сделать.

С приходом войны меня начало часто накрывать. Подруга говорит про моё желание остаться в Харькове: «У тебя железные нервы». Она не знает, как я заливалась слезами, увидев на второй или третий день видео, как со стороны Л/ДНР ехали установки с «Градом». Дышать? Что это такое? Я не могла сделать и вдоха, сидя одна в тёмной комнате, на экране по кругу едут «Грады», а в голове крутится: ОНИ ЕДУТ УБИВАТЬ ОНИ ЕДУТ УБИВАТЬ УБИВАТЬ УБИВАТЬ. Где-то на задворках сознания мозг пытается вспомнить методичку, что делать при панических атаках. Что-то считать? Вроде бы пять предметов, которые видишь. Глазами нахожу в комнате коробки, роутер, картины... а что потом? Четыре предмета, которые что? Что? ЧТО?! Нет ответа. Методичка забыта. Снова паника, всё сжалось, рук не чувствую, только слёзы. Пытаюсь опять считать предметы, уже хоть какие-то, квадратные, круглые, деревянные, поворачивать голову, чтобы найти новые. Которые пахнут, которые можно лизнуть, а какой на вкус кот?

Мы спали по очереди. Один в спальне, с котиком, второй дежурил в зале или коридоре. Со временем привыкаешь к звукам. Далёкий, одиночный – всё в порядке, по крайней мере тут. «Иди нахуй, я ещё суп не сварил» – чужой голос с видео кричит в голове каждый раз, когда стою у плиты, а с улицы эхом доносятся взрывы. Сначала убегала, выключала газ и пряталась. Сейчас – да похер уже. И готовлю, и мою посуду, и даже сидим, пьём чай у окна. Гупает где-то там, вдалеке...

Убегаю, когда слышу самолёт. А они тут, над Харьковом, разлетались. Низкий гул, отражающийся от домов, прилетает в окно, через секунду я уже в коридоре, прижимаюсь к стене, готовлюсь в любой момент зажимать уши и кричать. Будто это поможет. Считаю до десяти. Счёт помогает держать мысли не на воображении, что рисует свинособаку на истребителе, а на чём-то более материальном. Вот же, прошло измеримое, а вокруг ничего не изменилось. Обман – считать надо до 30 секунд. Потом слышно взрывы. Бывают одиночные – значит, ФАБ скинули. Бывают парные – значит, не ФАБы, но менее страшно от этого не становится. Порой они летают по 3-4 раза в светлое время и столько же в ночное.

Друзья уезжают. Попытка взять Киев привела к тому, что две подруги оттуда вырвались на машинах и прорвались на запад. Они живы, и это согревает. Потом и другие друзья начали вырываться, кто как мог. Поезда – ад на колёсах. Подруга, что живёт в Москве, осуждает машины. Говорит, опасно, расстреляют, всё такое. А вот поезда – это безопасно. Тут нет правых или неправых, только боль тех, у кого пропали друзья и члены семьи. Мы считаем, что лучше попытаться прорваться на машине, чем ехать N часов стоя, зажатыми чужими людьми, в месте, где не вздохнуть. Если ты – интроверт, да и просто человек, которому сходить в магазин тяжело из-за людей, то да, поезд или автобус – место, где можно просто морально умереть. Но когда сидишь в уютной Москве, читаешь про войну из твиттера, на это смотришь совсем не так. У каждого своя правда.

Когда ночью пролетают самолёты, я просыпаюсь и скатываюсь с кровати. Там у нас место есть между кроватью и шкафом. Оттуда уползаю в коридор. Логикой я понимаю, что это не поможет: ФАБ пробивает 12 этажей, и если бы у нас была 16-этажка, мы, может, и выжили бы, но тут 9-этажка. Если сюда упадёт, нас сравняет с фундаментом. А если упадёт во двор, есть шанс просто остаться без фасада. Через дорогу от родительского дома упало ночью, так там у подъезда слизало фасад. У людей остались стоять холодильники, и видно висящие батареи отопления, а фасада – нет. Как открытый кукольный домик, только фигурки в нём – живые люди.

Я перевожу на армию. Понемногу, не всё время, но перевожу. Где-то подкидываю волонтёрам на сбор чего-то, где-то на карту семьи, кто потерял кормильца. Это всё, что я могу, и ещё – не пускать в себя чувство бесполезности. Оно не хочет отступать. Оно прячется в тёмных углах и ждёт, а когда наступают сумерки, и мы глушим свет, оно обнимается с паникой и прыгает нам на голову. Близкий человек рядом – это крепкая поддержка, помощь, уголок стабильного мира в круговерти ракет над головой. Но когда вас обоих накрывает, ад уже здесь, в твоём доме.

Мы держимся. Он подходит к окнам, смотрит, меня трясёт, я шиплю, чтобы он перестал. Он бесстрашный, мне страшно остаться без него.

Живём.

Трое суток без света – информационный вакуум и протекающая крыша. Свет пропал днём. Телефоны чуть подразряжены, сеть испускает последнее дыхание жизни. Удаётся пробиться в интернет, написать, что мы живы, но без света. А потом связь только через смс. Первая ночь без света: свечи, духовку уже не выключаем, потому что холодно без неё, но ещё есть отопление и горячая вода. Он дежурит, я сплю. Самолёт – уже не сплю, в коридоре на пледе сражаюсь с приступом паники: нечем дышать, тело трясёт, в мыслях... и муж рядом, обнимает, руку держит на груди, греет меня. Через минуту успокаиваюсь. Ему удаётся ночью пробиться в сеть, почитать хоть какие-то новости. А там: попадание в дом. Жертвы.

Погибшие.

На второй день читала книгу: Виктория Шваб – «Зло». Отвратительная вещь, оставляющая во рту привкус такой же поганой воды, как та, что мы пьём: из-под крана, 2 раза кипячёная. Вечером уже темно, и мы снова жжём свечи. Читать при свечах отвратно, и я худо-бедно пытаюсь складывать пасьянс из цифр, а он слушает радио. На кухне давно остыло то, что приготовила из морозилки: блины, вареники, мясо. На балконе тепло, хинкали испортятся, а сыр полежит. Третий день встречаю подсчётом, сколько заряда в сутки можно тратить и как продержаться на ресурсах еды ещё хотя бы неделю, а лучше две. На бумаге всё сходится. На деле: телефон уже истратил на 2% больше нужного, а с едой наоборот, едим меньше. Муж делает вылазку в соседний микрорайон, но там тоже нет света. Его нет нигде. Зато есть картоплянычки, и этого нам хватает на весь день.

На четвёртый мы выходим на улицу, гуляем по рынку, слушаем людей. Везде длинные очереди. В соседнем доме аптека живёт за счёт дизельного генератора, но нам отказывают подзарядить телефоны. Мы находим мешок картошки, покупаем и тащим его домой. Сетка режет руки. У закрытого магазина находим ящик, взваливаем мешок на него и тащим уже так. С ящиком тяжелей, зато руки не режет. Картошка – хороший вариант, чтобы разнообразить крупы.

А потом дают свет. Мы срываемся как бешеные, заряжаем, читаем новости. Страшные. Кто-то уехал, кто-то остался. Главное, что все свои – живы.

Живы.

Не в безопасности, но живы.

Выходные пролетают, и в воскресенье вечером снова нет света. Это... уже почти привычно, если ещё вспомнить отключения в 90-х. Пугает другое: Харьков пытаются взять. Слышно взрывы, то далеко, то близко, и стёкла дрожат. Слышно выстрелы. А без света видно вспышки в окнах. Мы были в зале, когда я увидела первую – яркую, красивую. Подумала, что это проехало что-то из служб. Мозг ещё не понял, что службы мигают красным и синим, а белое или жёлтое – это пиздец. Громкий взрыв выгнал меня в коридор раньше, чем погасла вторая вспышка.

Паника.

Всю ночь в полудрёме. Психика устала.

В магазинах почти пустые полки. Люди гребут крупы и макароны, воду и салфетки. Я кладу в корзинку орехи, консервацию, тунца. Женщина берёт селёдку, у меня горошек и кукуруза. В ряду со средствами гигиены хватаю одну из последних пачек тампонов, а рядом стоит мужчина, звонит по телефону: «Алло, мама, я в магазине, тебе нужны прокладки?»

Война – ужасное время. Неподходящее для того, чтобы узнать, как сильно любишь близких и родных. Как беспокоишься о них.

Звоню маме, она делится словом: гненависть. Из какой-то старой книги. Это гнев + ненависть. Мама горит этим. Ей стыдно, что фото убитых русских успокаивает. Мне стыдно, что я не могу её обнять.

Берегите себя и своих близких.

И животных. Вы в ответе за них не меньше, чем за детей.