Мистер Хайд

Во время репетиций театр живёт особенной жизнью.

Гардеробные комнаты пустуют и не давят духотой, в закрытых буфетах лишь блеклым светом горят витрины с холодными напитками, а многочисленные коридоры и комнаты отдыха свободны. В такие вечера здание словно отдыхает перед очередным праздником – его умиротворённое дыхание слышится через редкие шаги работников, разговоры монтажников, шорохи швабры и иногда доносящиеся с улицы гудки автомобилей.

В зрительном зале эта жизнь выглядит особенно интересно. Не занятые никем кресла становятся свидетелями рождения новых постановок, поисков сценографических решений, обсуждений, споров и постоянной работы актёров над собой.

Репетицию, проходившую прямо сейчас, большой назвать нельзя – в зале было лишь два человека. Так выглядела работа с одним конкретным актёром, чья роль наиболее интересовала режиссёра спектакля.

– Ты явно переутомился на фоне всех этих репетиций. Не будешь против немного отдохнуть и просто обсудить пару вопросов?

Юноша, к которому были обращены эти слова, повернулся в сторону голоса.

– Само собой. У Вас ко мне какие–то вопросы, Матвей Борисович? 

– Вроде того, – выдохнул мужчина. – Не хотел бы ты, например, поделиться своими впечатлениями спустя столько недель подготовки: твой герой, сама пьеса, какие-то отдельно взятые сюжетные решения? Так сказать, собираю обратную связь в процессе работы.

Для полноты картины требуется хотя бы кратко описать те фигуры, что прямо сейчас перемещаются в небольшом пространстве около сцены. Тумов Матвей Борисович был холостым образованным мужчиной средних лет. Годы работы в качестве режиссёра создали ему весомое имя в театральном мире.

О спектаклях его крайне тепло отзывались не только рядовые зрители, но и самые придирчивые критики. В то же время среди людей, работавших с ним, ходили слухи. Всякий раз, когда в интервью речь заходила о непосредственной работе с ним, на лицах актёров возникало какое-то особое выражение лица, а их губы начинали непроизвольно двигаться в поисках слов для описания. В актёрской среде работу с ним многие уклончиво характеризовали как «неординарную и обладающую особым подходом к каждому человеку, позволяющую создать действительно глубокие образы и химию на сцене».

Актёр вздыхает. Взгляд синих глаз, спокойный и чуть помутневший от усталости, упирается в полутьму зала, обрамлённую тёплым светом люстр. После этого он медленно переходит к лицу Тумова. 

– Это ужасная пьеса, – отрезал Николай после нескольких секунд молчания. – Правда, в другом смысле: задумка, диалоги, детали, общий вид спектакля – всё это замечательно выглядит, и я предчувствую большое количество положительных отзывов. Не нравится мне что–то другое...

 Люди, не знавшие о профессии этого человека, всякий раз удивлялись, стоило им узнать Николая получше. Из-за своих рассуждений и манеры держаться он производил впечатление сугубо аналитического склада ума, свойственного, скорее, учёным, чиновникам или работникам медицины.

Принадлежность к актёрскому миру с присущими ему чувственностью и субъективностью казалась остальным в Сибирякове чем-то инородным. Однако, именно эта особенность его ума позволяла воплощать на сцене такие нюансы движений лица и тела, что сомнений в его гении не оставалось ни у кого.

Услышав слова актёра, Матвей нахмурился.

– В чём проблема, Николай? 

– Вы сместили акцент на Хайда – злодея в книге Стивенсона. Играть его довольно интересно, но порой невероятно сложно передать на сцене: по своей природе он ушёл дальше самых натуральных психопатов – только одно его описание у меня вызывает естественное отвращение. Его личностные характеристики максимально девиантны, из-за чего я порой не всегда понимаю, на что мне опираться, играя его.

– Этот персонаж – воплощение злого альтер-эго в человеке. Неудивительно, что ты испытываешь замешательство, работая над его образом. К тому же, боюсь, только за счёт одной техники и имитации передать со сцены задуманный образ тебе будет сложно.

– О чём Вы?

– В прошлом году после твоего дебюта в роли Верховенского многие критики нашли твою игру "чрезмерно техничной и сдержанной для Петра как натуры импровизирующей, демонической и зловеще творческой". Проще говоря, довольно сухой... Ты талантливый актёр, но иногда непроизвольно пытаешься вписать поведение тех или иных героев в определённые поведенческие шаблоны, что плохо сказывается на их глубине. Словно между тобой и ними есть какой-то барьер.

– И что предлагаете сделать? 

– Кажется, я немного запамятовал определение, но не мог бы ты мне напомнить, в чём состоит суть системы Станиславского? – с лёгкой улыбкой задаёт вопрос Матвей.

– При работе над ролью актёр перенимает эмоциональное состояние своего персонажа для достижения максимальной психологической достоверности того или иного образа.

 – Именно. В психологии героя, чью роль актёр исполняет, он ищет точки соприкосновения и на основе своего жизненного опыта раскрывает персонажа через повторное переживание эмоций и впечатлений. Например, при репетиции пьесы Горького «На дне» театральная труппа Станиславского побывала в одной из убогих ночлежек, что позволило актёрам получить опыт пребывания в подобных местах и играть правдоподобнее. 

– Про эту историю я слышал. Уж не хотите ли Вы сказать, что ночью я должен выйти на безлюдную набережную и там первому встречному старику висок тростью пробить? – с лёгкой усмешкой произнёс Николай. – У нас так актёрский состав по всевозможным статьям за месяц-другой рассядется.

– Я этого не говорил, – вскинув брови, отрезал Тумов. – Но суть того, на что я намекаю, ты почти поймал.

Бросив краткий взгляд на кипу бумаг, Николай проронил:

– Вы предлагаете мне вспомнить ситуации, в которых я подобно Джекилу сдерживал свои мысли и эмоции, «подпитывая» своего внутреннего Хайда?

– Абсолютно в точку, – мягко улыбнулся Матвей.

– Едва ли я это смогу. Понимаете, в детстве я был крайне порядочным и послушным ребёнком – не в пример соседским мальчишкам неусидчивостью, тягой к дракам и шаловливостью я не отличался. Мой тихий образ жизни мне искренне нравился, а родители никогда не реагировали слишком остро на те редкие шалости, на которые я всё же иногда срывался, – рассуждал Сибиряков. – Так что если вы намекаете на то, что во мне сидит жаждущий насилия Эдвард Хайд, вынужден Вас разочаровать.

– Иногда твои рассуждения точно выстрел холостого пистолета: то попадаешь точно в десятку, то уверенно всадишь пулю «в молоко», – вздохнул Матвей. – Часто понимание героя приходит на уровне более глубоком и является следствием качественного самоанализа. Я вижу, что в силу нестандартного для человека твоей профессии технического склада ума тебе он даётся с трудом, и ничего постыдного в этом нет. Позволь помочь, и уверяю: эта роль станет Magnum Opus твоей актёрской карьеры!

Режиссёр предложил актёру сесть рядом. Сибиряков спустился и, следуя мягком и кратком пригласительному жесту, сел точно напротив режиссёра, ожидая продолжение диалога.

– Что по своей сути есть Эдвард Хайд, Николай? – произнёс он. – Чистое зло, квинтэссенция подавляемых всю жизнь негативных человеческих эмоций. На протяжение всей истории люди их демонизируют, изображают плотными тёмными штрихами и старательно подавляют в себе, прибегая к религии и этическим нормам… А между тем, без него едва ли человек смог бы определить область добродетельного. Зло есть, оно имеет право на существование… Твоя работа – показать то, что есть в каждом из нас.

– Лёгким движением руки Тумов окинул просторный полукруглый зал.

 В сидящих в зале зрителях, людях на улице, во мне, – сделав круг, аккуратная кисть легла на плечо Сибирякова. – И в тебе самом. Чуть–чуть ударить током публику, точно как в своё время Стивенсон и сделал.

– И как же Вы того хотите достичь? – повёл юноша бровью.

– Позволь изложить суть моей мысли. – Голос мужчины звучал спокойно и невольно располагался к себе.

На пару секунд между ними воцарилась тишина.

– В высшем понимании своём спектакль это терапия, лекарство для души. Желая обратиться к лучшим моментам своей жизни, или же, напротив, стремясь проработать в себе что-то тёмное и наболевшее, особо чуткий зритель приходит к нам за исцелением. Для большинства наших актёров, увы, театр и кино стали не более чем площадкой для заработка: отсюда плоская игра, упадок массового кинематографа и пачками выпускающиеся из театральных вузов и училищ посредственные актёры, заинтересованные лишь в развитии связей, а не своих талантов... Порой даже люди искусства перестают понимать его чувственную природу, и это удручает.

Моя цель – дать тебе возможность наконец–то узнать себя глубже и дать тебе ключ к актёрской игре, глубины, мастерства и тонкости которой сцена, на которой сидим мы с тобой, не видела уже очень давно! В конце концов, живущий в гармонии с собой художник более горазд создать воистину впечатляющие произведение, нежели вечно себя душащий.

– Но хорошо, отложим пока эти искания. Может, ты сможешь что-то вспомнить? Моменты, в которые ты словно сам не в себе, когда бываешь раздражён... Не приходит нечто подобное на ум? 

– Дайте подумать... Обычно девиантное поведение может вызвать алкоголь, но конкретно о себе я практически ничего не могу рассказать – подробности моего поведения под градусом мне известны лишь благодаря рассказам знакомых. Понимаете сами, что человек я в местных кругах довольно известный, и за любой подобный рассказ особо приставучие журналисты с удовольствием заплатили бы десятку–другую тысяч рублей, а сарафанное радио бы что-то подобное подхватило с бешеной скоростью: отсюда моя привычка отказываться от алкоголя на корпоративах и прочих публичных мероприятиях.

Пристально наблюдая за собеседником, Тумов окончательно бросил перебирать оставленные рядом заметки и страницы пьесы. На спокойном выражении лица возникла тень какой-то особой сосредоточенности.

– Имею ли я право быть в кругу посвящённых в то, что ты в подобном состоянии обычно творишь? 

– Уважаемому человеку вроде Вас об этом, мягко говоря, стыдно признаваться, – неловко улыбнулся Сибиряков. – Однако могу сказать, что в такие моменты я, человек с университетским образованием и званием заслуженного актёра, не очень-то отличаюсь от последнего забулдыги, живущего в коммуналке на птичьих правах и в приступах белой горячки распугивающего матами прохожих. 

– Занятно... – почесав подбородок и задумчиво опустив взгляд, произнёс Тумов, будто бы внимательно анализируя каждое слово. Спустя несколько секунд орехового цвета глаза поднялись и ненавязчиво вцепились в актёра, словно желая что-то вытянуть, разобрать.

– А не мог бы ты попробовать хотя бы ненадолго этого самого "забулдыгу" вытащить из своего подсознания. Скажем так, явить этому миру? 

– Я уже сказал, что это невозможно – после алкоголя я перестаю контролировать себя, а мои действия просто стираются из памяти. Как после вспышки в "Людях в чёрном". Ни одного из тех вечеров, сколько я ни пытался, вспомнить не смог: даже тот, когда...

Поймав себя на краю словесной пропасти, Сибиряков тотчас замолчал.

– Даже тот, когда?.. – уловивший потенциал оборванной фразы, Матвей осторожно попытался вытянуть конец фразы, не отпуская собеседника из виду.

– А это Вам знать не нужно. – Опомнившись, вмиг посерьёзнел актёр. – Вам будет просто достаточно того факта, что алкоголь превращает меня в последнюю сволочь? 

– Более чем. – С успокаивающей улыбкой отрезал мужчина, с большим трудом скрыв некоторое замешательство. – Не будешь против, если на столь неловкой паузе я сменю тему разговора? 

Бархатистый смех режиссёра неловкой улыбкой поддержал Николай, явно испытавший облегчение. 

– Я давно заметил, что иной раз ты точно рассуждаешь точно психотерапевт со стажем, а не актёр театра: проскальзывает частенько в твоих репликах их терминология.

– Вы не первый, кто так говорит. По секрету сказать, в детстве хотел связать свою жизнь с медициной – в средней школе от учителей я нередко слышал восторженные отзывы о моих способностях в области естественных наук. Вот и по сей день на досуге читаю что-то из этой области.

– И почему же ты здесь? — в карих глазах выглянула спрятавшаяся мысль: на этот раз осторожнее, как бы выглядывая из-за угла одним глазком.

– Родители с детства закрепили за мной ярлык будущего бриллианта академического театра, – неловко улыбнулся Сибиряков. – По кружкам водили, в гимназию с творческим уклоном направили, на курсы каждый год по их инициативе ездил… С таким-то львиным количеством времени в стенах театральных мастерских едва ли я мог пойти по другой дорожке. 

– «Будущий бриллиант академического театра», – с задумчивой улыбкой произнёс Матвей. – В этом отношении твоя семья не прогадала. Вот только не жалеешь ли?

– А должен? Всё-таки я стал одним из лучших выпускников Института, моя фамилия мелькает на всевозможных премиях, люди занимают очередь за билетами на спектакли с моим участием, а родственники гордятся, – произнёс Сибиряков так, будто читал давно заученную речь. – Моя карьера – мечта многих работников этого места.

– И всё-таки речь о твоих собственных мыслях и желаниях – не долге, театральной славе и оправдании вложенных в обучение ресурсов и времени. 

– Мне кажется, обсуждение спектакля переходит явно не в то направление, – в голосе Николая слегка прозвучали металлические нотки. – Мои детские амбиции никоим образом не касаются портрета Хайда.

– Прошу прощения, я и правда немного перегнул палку, – не спуская глаз с лица Сибирякова и поправив шарф, произнёс Матвей. – Помнится, ты упомянул, что при всей покладистости твоего характера ты всё же иногда «срывался» на противоречащие твоему строгому воспитанию шалости.

– Я не говорил, что родители были строги ко мне.

– Однако ты пошёл по пути, который шёл в разрез с тем, к чему ты были больше был склонен в детстве. 

– Это было моё собственное решение, и Вы прекрасно это понимаете, – изо всех сил сдерживая раздражение, ответил Николай.

В синеве глаз напряжённо начали скапливаться тучи.

– «Едва ли я мог пойти по другой дорожке» – сказал ты раннее. Собственное решение, обоснованное годами учёбы там, куда тебя направили родители? Пусть никто не кричал, но и выбора тебя ненавязчиво и вкрадчиво лишили ещё в глубоком детстве: театральный кружок детского сада, школьные секции, гимназия, институт… Всё до единого пункта было предрешено интеллигентной семьёй ещё до рождения. Верно?

– Да зачем Вы снова ковыряетесь в этой ране?! 

– Ране? Значит, ты всё-таки признаешь, что в некоторой степени эта ситуация тебя задела? 

– Сейчас я признаю то, что Вам следовало бы вернуться к теме нашего обсуждения. В противном случае я уйду домой – рабочий день кончился больше часа назад! – брови Николая хмуро опустились, а губы сжались тонкой красноватой леской, от напряжения готовой разорваться в любую секунду.

– Ну что же, останься и посиди ещё тут немного. Скоро оба разойдёмся. – в голосе Тумова, спокойном и бархатистом, почувствовала прохлада металлических ноток. 

Сибиряков, словно ощутив опасную близость лезвия у своего горла, замер на месте. Синие глаза загорелись странным блеском.

– А Вам, я смотрю, это представление доставляет некоторое извращённое удовольствие, – со странной улыбкой вполголоса произнёс Николай. – То-то о Вас давно поговаривают...

– Что я психопат, "режиссёр хороший, но как человек – дрянь"? Что я сволочь, "мутный тип"? Какую из этих характеристик тебе обо мне доводилось слышать? – снисходительно улыбнулся Тумов. — Театральное общество – плотный стог сухого сена, а любые слухи по нему разносятся со скоростью огня: достаточно лишь одной искорки. Так что никакие красные слова меня не удивят.

Ну а ты между тем, скоро зубы сломаешь от того, насколько крепко их стиснул. – Мягко улыбнувшись, мужчина слегка наклонил голову. – В прочем, до последнего сохранять спокойствие тебе не впервые? Когда начальство то и дело уматывает переработками до глубокой ночи или в качестве гонорара платит сущие копейки? Или может быть, оглядываясь на личную жизнь, ты замечаешь, что вне работы она совершенно пуста – отношения не строятся, а семья то и дело интересуется лишь успехами на театральном поприще? 

А может быть, нечто странное ты ощущаешь в те моменты, когда читаешь что–то из естественно–научной литературы – мира, в который определившая тебе грандиозные амбиции семья не дала выход.

Изредка, оставаясь в одиночестве или кругу наиболее вызывающих доверие лиц, своё утешение ты находишь в блеске на дне бутылки, высвобождающем долго подавляемую досаду, усталость и, разумеется, – Тумов делает паузу. – Гнев.

Заложив руки за спину, мужчина всё внимательнее всматривался в лицо стоящего напротив человека. Читать его эмоции всегда было задачей крайне сложной, но годы практики приноровили и к такому уровню сложности: в синеве глаз, ледяным блеском направленной на режиссёра, отражался затаившийся перед штормом океан. Долгожданное цунами вот-вот должно было вырваться наружу, ознаменовав собой рождение чего-то блестящего.

– Вы мерзавец. – Отчеканил актёр, резко встав со стула разлившись юношеским серебристым смехом.

Смех постепенно переходил всё в более громкий, непрерывный и выходящий точно откуда-то из глубины. 

– Да, Матвей Борисович, – смахнув проступившую слезу, хрипло произнёс юноша, согнувшийся от охватившей живот боли. – Мерзавец, и самый настоящий! Про Вас, про людей вроде Вас книги надо писать и спектакли ставить! Всё в своей манере миндальничаете, улыбаетесь да точно мёдом уши мажете, когда говорите – ласковы, а в душе всё же редкостный мерзавец.

Выдохнув и отойдя от приступа смеха, Сибиряков всмотрелся в мужчину перед собой: тот оставался по-прежнему невозмутимым и, более того, на поток брани смотрел с уже нескрываемым интересом. 

– А Вы, я смотрю намеренно выжидаете, что я ещё такого выдам? – Издав пару истеричных смешков, спросил актёр. – Я же Ваша личная игрушка: делай со мной что хочешь! 

Знаете, у меня в детстве была одна машинка механическая – незатейливая, по конструкции простая, но интересная: хотел – был с ней аккуратен, хотел – топил будто в боевиках, а хотел – разбирал полностью и собирал обратно по памяти. Всё ей нипочём было, терпела – на редкость качественной была. Вот и Вы, как ребёнок, тут с людьми играете, точно я как с этой машинкой когда–то. И театр для Вас–то какое раздолье: задумка, актёрский состав, декорации – всё подчиняется Вашему решению! Точно маленький мир под Вашим контролем, да? 

Вот говорят, великий режиссёр, а Вы, я смотрю, не более чем тут Ваши извращённые желания воплощаете. Мне кажется, подкинула бы Вам судьба участь убийцы, и её бы исполняли с редким мастерством, с особо изощрённой изобретательностью. Зло вы, Матвей Борисович, самое настоящее, – сквозь смех говорит Сибиряков. – Правда, в отличие от Хайда, хорошо завуалированное.

В тёмно-синих глазах, обычно спокойных и сосредоточенно смотрящих, отчётлива была видна застилающая в минуты гнева ослепляющая оболочка. На губах, всегда тонко сжатых, острым ножом блестел оскал безумца.

В мёртвой тишине зала послышалось несколько хлопков: мягких, отчётливых и неспешных.

– Браво, друг мой! Браво!

Поправил шарф, мужчина всмотрелся в глаза актёра, словно желая зафиксировать гневный блеск в глазах и выражение лица на какую–то мысленную камеру. Под его внимательным и спокойным взглядом Николай, опомнившись, молча сел на стул – напуганный щелчком камеры зверь снова спрятался внутрь.

– Это было потрясающе, Николай. Это и есть тот самый Хайд, от которого зритель будет в восторге.

– Честно, я не хотел! Сам не знаю, что нашло.

– Не бери в голову, я не в обиде. Ты и без того задержался, так что отправляйся домой и хорошо отдохни, – мягко улыбнулся мужчина. – Однако, именно эту самоотдачу я буду от тебя ожидать на генеральной репетиции и первом показе. Хорошо? 

В ответ лишь странное молчание.

– Я спросил, хорошо? – В этот раз через спокойствие голоса почувствовался нажим.

– Само собой, Матвей Борисович. – Обронил Сибиряков. Блеск отравленного лезвия во взгляде вновь выглянул на несколько секунд.