Miss you forever.

Тишина в доме на площади Гриммо — особая, гулкая, как в саркофаге. Каждый скрип половиц отзывается эхом былых шагов, каждый всполох пыли в луче ущербного лондонского солнца — призраком движения. И среди всех призраков, населяющих эту каменную усыпальницу рода, его шаги слышны мне отчетливей всего. Не тяжелая поступь отца, не яростный, размашистый стук моих собственных сапог по мрамору. Нет. Легкая, почти неслышная поступь. Боязливого, внимательного мальчика, который старался не потревожить гнев спящих портретов.

Регулус. Младший брат. Тень, рожденная следом за моим светом — или, как сказали бы в этом доме, позором. Если я был взрывной звездой, метеором, рвущимся прочь от притяжения черной дыры нашего рода, то он был планетой, обреченной на строгую, предопределенную орбиту. И он принял эту судьбу с тихим, леденящим достоинством, которого я никогда не мог в нем заподозрить.

Он был ребенком из фарфора и сомнений. Я смеялся над его серьезностью, звал его «маленьким профессором», и он лишь вздрагивал, не поднимая глаз, будто боялся, что мое непочтение запачкает страницы.

Когда я сбежал, оставив дверь распахнутой настежь в мир свободы и предательства, я оглянулся лишь раз. Он стоял на верхней площадке лестницы, в темном проеме коридора. Не плакал. Не кричал. Он просто смотрел. Его лицо было маской, уже тогда — прекрасной, холодной, вырезанной из семейного оникса. Я думал, вижу торжество будущего лорда Блэка. Теперь я знаю — я видел приговор. Я сбежал, и тяжесть мантии, вытканной из ожиданий, ненависти и гордыни, всей своей свинцовой полнотой обрушилась на его хрупкие плечи. Он не согнулся. Он выпрямился.

Он стал тем, чего от него ждали. Блестящий студент Слизерина. Идеальный сын. Пожиратель. Я видел упоминания о нем — холодный, эффективный, преданный. Моя ненависть к нему была яркой и простой, как пламя. Она грела. Удобно ненавидеть карикатуру, монстра, созданного по лекалам нашего дома. Это избавляло от вины. Я рисовал его в своем сознании существом без души, еще одним витком змеи на нашем гербе.

О, как жестоко я ошибался.

И тогда мой Регулус, тихий, послушный Регулус, предстал передо мной в новом свете — свете ледяного, безмолвного мужества, перед которым меркнет любой мой громовый героизм.

Представьте. Семнадцать лет. Один. Окруженный самой изощренной тьмой, какая только есть на свете. Преданный до мозга костей идее, которая оказалась ложью. И не просто разочаровавшийся — прозревший. Увидевший в своем кумире не бога, а трусливого монстра, крадущего бессмертие у смерти. И что делает этот мальчик? Не бежит. Не прячется. Не ищет помощи у брата-изгоя или у седого защитника света.

Нет. Он замышляет месть.

Он не стал героем для мира. Мир его не узнал. Его подвиг остался тенью, как и он сам. И в этом — величайшая ирония и величайшая трагедия.

Мы сражались по разные стороны. Но в конце концов, мы сражались с одним и тем же чудовищем.

Иногда, в предрассветные часы, когда дом затихает окончательно, мне кажется, я понимаю. Его бунт был последним, совершенным актом порядка. Он увидел высший хаос — бессмертную, корыстную душу Тёмного Лорда — и решил его устранить. Подчистить уравнение. Вернуть баланс. Даже ценой собственного уничтожения. В этом был его манифест, его. Не крик, а шепот, едва слышный над черной водой.

Я жив. Я дышу. Я вижу солнце. Но он, мой молчаливый, бледный брат, чью судьбу я счел столь жалкой, обрел величие, до которого мне никогда не дорасти. Он пал, не как солдат на войне, а как жрец, принесший себя в жертву, чтобы осквернить алтарь своего ложного бога.

И теперь, глядя на его пустую рамку на стене среди других выжженных портретов Блэков, я говорю не с ненавистью, а с тоской, от которой нет имени. Я говорю с тенью, которая оказалась световым следом, с эхом, которое оказалось громовым ударом.

Прости, брат. За то, что не увидел тебя. За то, что оставил один на один с ужасом и страхом. За то, что мой побег стал твоим приговором. Ты был последним истинным Блэком — не по крови, а по той неумолимой, ужасающей гордости, что заставляет нас предпочесть благородную гибель — постыдному компромиссу.

Твоя смерть не была напрасной. Она была семенем. И из тьмы той пещеры, через годы, пророс росток, который снес целую империю тьмы. Ты проиграл битву, Рег. Но начал войну. И в этом — твоя вечность, которую не могли дать все крестражи мира