Мираж

Он и вправду был миражом. Глубоким, неосязаемым, таким далеким, но в то же время таким близким. Руку протяни и вот он. Протяни руку и коснешься грубых шрамов на таком полюбившемся лице, коснешься мягких рыжеватых волос, но эти небесно-голубые глаза прикроешь, уж слишком остро они врезаются в душу. И ведь так и было. Его взгляд всегда бил точно и резко. От него ноги наливались свинцом, руки наполнялись мокрой ватой, добавляя тяжести движению, а израненное порезами сердце словно пропускало последний в его жизни удар. Настолько особенным он был. Только он мог понять. Только он был таким же. Таким же как сам Кевин. Они были теми, кого пронзило одно копье, были теми, кто делил между собой одну боль. И от этого становилась легче. Одиночество не разъедало его тело. Он был не один. Нил был здесь. Он был рядом. Рядом с Нилом маска не была нужна, она трескалась, ломалась в щепки. Он видел его, он видел все его шрамы, видимые они или нет. И он не отворачивался. Он залечивал их так, как не мог никто другой. И в этих темных ночах не было ничего светлее него.

Кевин помнил, он помнил, как не понимал его. Не понимал его дерзости, не понимал этой чрезмерной осторожности, не понимал, отчего тот постоянно бежал. Он словно смотрел на мелкого бездомного щенка в окружении бешеной стаи. Он смотрел в свое отражение. Смотрел, а сердце его получало новые и новые порезы, о которых он ещё сам не знал. Нил не подпускал никого. Но его впустил. Как? Бог его знает. Кевину хочется верить в ответные чувства, хочется верить, что тот тоже разглядел хоть какую-то схожесть. Ему хочется верить, что хоть что-то было. Кевин хочет верить, что сохранит всё. Сохранит в своей памяти эту короткую, но такую яркую для его жизни трагикомедию. Сохранит каждую частичку его, его силуэт, его взгляд. Тот самый который он...полюбил? Правильно ли это слово? Можно ли любить то, чего уже нет? Кевину наплевать. Он лучше исчезнет так же, как и он, но никогда не потеряет эти моменты. Он не потеряет эту память. Сколько бы лет не прошло, сколько бы людей не сменилось, сколько бы алкоголя не заполняло его вены заместо крови.

Он не простит. Но кого? Нила? Судьбу? Себя? Да, именно, себя. Он не простит себя, за то, что отпустил его теплую руку. Но была ли она теплой? Была ли она вообще? Кевин не знает. Голова сейчас тяжелее всех возможных в мире мук, а сознание растворяется где-то далеко, так далеко что при всех усилиях не найдешь. Алкоголь и вправду помогает. Помогает видеть его, видеть как тот самый кошмар, который так ждешь, помогает не забыть его. Или же нет? Может эти голубые глаза вовсе не голубые, а рыжие волосы вовсе не рыжие? Мысль об этом грохотом раздается в опьяненном разуме, в тот же миг возвращая в реальную жизнь, где соседняя кровать холодна и пуста. Был ли Нил вообще в его жизни? Не было ли это одним страшным, но одновременно до греха манящим сном? Кевин не знает. Хочет ли знать? Это ему тоже неизвестно. Мысли ворохом заполняют голову, мешая и пугая. Мешая осознать кем же Нил был взаправду. Мешая осознавать, существовал ли он. Когда-нибудь Кевин узнает. Но не сейчас, когда глаза застилает пелена обжигающих слез, не когда в горле встает ком, от тяжести которого хочется кричать, не когда тело не откликается на зов разума, а мысли как мерзкие тараканы бегают в непонимании, что же с ним все-таки происходит.

Когда-нибудь потом.