Минуя правила

Компьютерный клуб заполоняла духота и ругань. Кликанье мышек, запах газировки вперемешку с закусками — повсюду. В послеобеденное время солнце нещадно светило даже сквозь зашторенные окна. Калеб и Бернард в очередной раз сбежали с пар. Они частенько заходили сюда, да и вообще сбегали в любое удобное время, несмотря на разгоняющуюся учебу. Сидели рядышком, играя в очередной шутер. В этом, как ни странно, их вкусы полностью сошлись.

На экране Маккинзи засветилась иконка проигрыша. Блондин с раздражением схватился за голову и взъерошил волосы. Дон победоносно вскинул руки и высунул противнику язык. На этот детский жест сокурсник лишь закатил глаза и устало вздохнул.

— Ты, блять, дебил? Че язык высовываешь? — с язвительностью прорезал Марсеновец, хотя реакция друга его скорее забавила.

— Так надо обозначать победу, — в тоне слышались нотки гордости.

— Давай реванш, я тебе еще покажу, — не сдавался Калеб. Бернард отрицательно покачал головой.

— С меня хватит, мы в это с утра рубимся.

— Тогда что предлагаешь?

Дон задумался. В полумраке комнаты его черты смягчились, а светлые волосы казались темнее, приковывая внимание.

— Предлагаю просто выйти отсюда, сейчас задохнемся.

Маккинзи одобрительно закивал. Воздух здесь и вправду был спертым. Разом поднявшись, ребята поплелись наружу, оставив купюру на кассе и даже не глядя на сумму.

Улица встретила их шумной жизнью города. Люди спешили на работу, кто-то опаздывал в учреждение, а некоторые, как и они, прогуливали. Все же вокруг находились и те, кто считал уклонение от занятий в Академии вполне приличным времяпрепровождением.

Двое юношей молча шли бок о бок. Друзья проводили вместе чуть ли не каждый день, поэтому моменты тяжелой тишины тоже бывали. Но они справлялись, тем более ничего друг от друга не скрывали. Можно было по пальцам пересчитать темы, которые они не успели обсудить.

Иногда Маккинзи задавался вопросом: как он вообще жил без друга раньше? Конечно, он был популярным парнем с кучей подружек и приятелей. На худший конец имелся младший брат, хотя тот приносил больше проблем, чем пользы. Но никто не мог заменить его — парня, что сейчас спокойно шагал рядом.

Блондина мучил еще один вопрос, заложенный под десятью замками, который он так и не смог озвучить даже про себя. Они брели куда-то, не разбирая дороги. Главным было совместное похождение, остальное не важно.

Щелкнула зажигалка, белоснежные зубы зажали тлеющую сигарету. Калеб повернул голову в сторону исходящего дыма.

— Ты куришь в чрезвычайных ситуациях.

— Да так, думаю, сколько мне осталось до вылета из Академии.

— Ты про того Брума, да? — сразу же понял Маккинзи. Он всегда чутко подмечал перемены в друге.

Дон лишь затянулся.

— Ой, блять, вспомнишь нахуй, — хмыкнул Бернард, опрокинув голову назад и глядя в ясное небо, а затем указал пальцем. — Смотри, там облако выглядит как твое недовольное ебало.

— Зубы не заговаривай. — Калеб все равно посмотрел туда, куда указывали пальцы друга. — Да не похоже, не пизди!

Дон хохотнул громче, опуская голову обратно.

— Ладно, похуй на него. Просто я уже на четвертом курсе. Если вылечу, сложно будет поступать, так еще и потеряю год, — пояснил блондин. Он бросил докуренную сигарету в сторону.

— Да не выпорхнут тебя, не ссы. И вообще, насколько я знаю, у мальца сложные отношения с батей, так что нормалек, — зачем-то начал успокаивать белокурый.

— Это всем известно. Поэтому-то я его и выбрал. — Маккинзи вскинул бровь, дожидаясь продолжения.

Они, не сговариваясь, остановились возле столба, на который спиной опирался Бернард.

— Удобно ходить с мелким отбросом, которого ненавидит собственный отец. В итоге директору фиолетово на того, кто ебет его родного сына — он переживает лишь за свою репутацию, — пояснил Дон. В доказательство того, насколько ему плевать на Оливера, он говорил настолько спокойно, будто беседовал об обыденных вещах.

— Ясно, — только и протянул Калеб. Нет, ему ничуть не было жалко того пацана. Сам ведь нарвался, вот и расхлебывает кашу.

— Это да. Я имел в виду, что в принципе делишек натворил за последний год, и этот отщепенец — лишь одно из них.

— Знаешь, если тебя и отчислят, я пойду за тобой.

Теперь пришло время Бернарду вскидывать бровь в изумлении. Он абсолютно не ждал подобной жертвы от друга, тем более редко видел его таким серьезным.

— Ты сейчас серьезно? — Дон прищурился, выискивая в лице Калеба хоть грамм привычной язвительности, но тот оставался непроницаем.

— Абсолютно, — блондин сунул руки в карманы куртки и переступил с ноги на ногу, чувствуя, как от бетона сквозь тонкую подошву кроссовок пробирает прохлада. — Куда ты, туда и я. Было бы из-за чего сохнуть по этой шараге.

Собеседник молча вытащил из пачки вторую сигарету подряд. Металлическая крышка зажигалки щелкнула глухо, почти утонув в гуле проезжающего мимо фургона. Он затянулся, слегка откинув голову назад, и через губы вырвалась тонкая струйка серого дыма.

Калеб наблюдал за этим движением — за тем, как дернулся кадык на шее Бернарда, как пальцы с побитыми костяшками привычно сжали фильтр. В голове шумело, но вовсе не от мимо проезжавших машин, громких разговоров стоявшей рядом толпе или сигаретного дыма.

С самого первого курса, почти три года, в мыслях Маккинзи безраздельно царила одна-единственная девушка. Он помнил, как вырисовывал силуэт Вирджинии на полях конспектов, как выискивал ее взгляд в набитых лекционных аудиториях. 

Это было понятным, правильным и привычным чувством — безопасной даже.

Но прямо сейчас внутри что-то треснуло, с глухим, надрывным щелчком.

Бернард говорил об Бруме так легко. Словно пацан был просто расходным материалом, удобным способом прикрыть собственные косяки. 

Но сам факт... Дон был с парнем. Пусть из прагматизма, пусть из мести, но он переступил эту черту. И от осознания этой детали у Калеба внутри словно перевернулся массивный пласт реальности.

— Ты... с ним реально спал? — голос Марсеновца прозвучал неожиданно хрипло. Чтобы скрыть внезапную неловкость, он достал из кармана зажигалку и начал крутить колесико, высекая снопы мелких искр.

Светловолосый фыркнул, перехватывая сигарету и ухмыльнувшись одним уголком губ.

— А тебя что, подробности интересуют, Маккинзи? — Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и прислонился плечом к столбу, оказавшись слишком близко. От него пахло дешевым табаком, терпким одеколоном и пыльным воздухом игровой зоны. — Это просто инструмент. Ничего личного.

Чистокровный застыл. Сноп искр погас. Он смотрел в насмешливые, слегка прищуренные глаза Бернарда и вдруг понял, что образ той девушки — тонкой, идеальной, недосягаемой — рассыпается в пыль, как сухой лист. Как что-то давно забытое, словно не существовало и вовсе.

Вся его трехлетняя «влюбленность» в мгновение ока показалась лишь удобным ширмой, за которой он прятался даже от самого себя.

Настоящая, почти опасная тяга всегда была прямо здесь. В этих дерзких усмешках, в готовности идти напролом, в готовности сбежать с пар в прокуренный клуб, лишь бы сидеть локоть к локтю.

— Да пошел ты, — буркнул Калеб, резко сокращая остаток расстояния между ними и выхватывая сигарету прямо из губ друга.

Он сделал глубокую затяжку, едва не кашлянув от непривычно крепкого табака, и выдохнул дым прямо в пространство между их лицами. Бернард даже не шелохнулся, лишь глаза его задорно блеснули, когда он уловил этот переменчивый, странный настрой друга.

— Эй, эта была моя последняя, — тихо произнес Дон, но в его голосе не было и капли злости или обиды.

— Обойдешься, — Калеб выбросил бычок под ноги и притер его носком кроссовка к асфальту, не сводя взгляда с блондина. — Пошли дальше. А то свалимся от твоих откровений прямо у этого столба.

Чистокровный хмыкнул, оттолкнулся от опоры и пошел вперед, закинув руки за голову. Маккинзи шагнул следом, чувствуя, как внутри нарастает странное, почти дикое ощущение свободы: прежний мир рухнул, а в новом правила игры еще только предстояло написать.

Оставшуюся часть пути они шли в молчании, но теперь оно ощущалось совсем по-другому — воздух между ними словно натягивался, как струна. Еще чуть-чуть и пойдут искры, призывая пожар, нетерпеливо сносящий все на своем пути, не давая и шанса что-либо исправить. Калеб боковым зрением ловил каждое движение светловолосого: как тот небрежно пинает мелкие камни на тротуаре, как щурится от яркого солнца, как кривит губы.

Образ Лесли из Академии, о которой Марсеновец вздыхал три года, окончательно растворился. Теперь он казался лишь плоской картинкой из журнала, в то время как его приятель — живой, резкий, доступный — стоял прямо перед ним.

Они свернули во двор за брошенным ангаром, где обычно никого не было. Бернард затормозил первым и порывисто повернулся, скрестив руки на груди.

— Ты какой-то дерганый, Калеб. Всю дорогу молчишь и смотришь так, будто я тебе денег должен, — Дон прищурился, выбивая пальцами дробь по собственным локтям. — Сказать что-то хочешь?

Маккинзи сделал шаг вперед, почти вплотную. Внутри все горело от непривычного рискованного азарта.

— Хочу, — тихо сказал он, с вызовом глядя него прямо в глаза. — Ты думаешь, что всех вокруг просчитал и держишь на поводке. Этим пацаном крутишь, как хочешь.

— И что? Тебе-то какое дело? — светловолосый усмехнулся, но в глазах мелькнула тень настороженности. Он не привык, чтобы этот сорванец заходил на его территорию.

— А такое, что ты заигрался, дружище, — Калеб резко протянул руку и схватил Бернарда за отворот куртки, слегка потянув на себя.

Дон от неожиданности застыл, но не отшатнулся. Напротив, он подался вперед, так что между их лицами оставалось всего пару сантиметров. Взгляд блондина стал острым, вспыхнувшим.

— Ты сейчас серьезно переходишь границы, Маккинзи, — прошептал сокурсник, и в его голосе проскользнула неизвестно откуда взявшаяся хрипотца.

— А ты не старайся меня оттолкнуть, не выйдет, — Калеб не разомкнул пальцев, чувствуя, как чащается пульс друга. — Ты думал, только тебе можно выходить за рамки?

Бернард на секунду перевел взгляд на губы Маккинзи, затем снова встретился с ним глазами. Усмешка с его лица сползла, уступив место тяжелому, пристальному вниманию. Он медленно поднял руку и накрыл ладонью пальцы светловолосого, сжимавшие его куртку, но вместо того чтобы снять их, лишь сильнее прижал к своей груди.

— Похоже, ты сам не понимаешь, во что ввязываешься, — тихо произнес Дон, и это прозвучало не как угроза, а как признание.

Чистокровный секунду разглядывал его пальцы, сжимающие отворот куртки, а потом медленно, без единого резкого движения, разомкнул хватку Калеба. Но руку не отбросил — просто перехватил его за запястье. Большой палец Бернарда на мгновение задержался на пульсирующей жилке, слегка надавив, словно оценивая, насколько сильно колотится сердце друга.

— Все я понимаю, Маккинзи, — вкрадчиво проговорил Дон, не торопясь отпускать его руку. — Просто не думал, что тебя так заденет история с мелким.

— Меня задела не история, — ответил Калеб, чувствуя, как от этого легкого касания к запястью по коже пробегает жар. Он не стал выдергивать руку, лишь чуть сжал пальцы в кулак. — А то, как ты делаешь вид, будто тебе вообще на все наплевать.

Бернард коротко усмехнулся — уже без привычного яда, а с каким-то странным, внимательным любопытством. Он выпустил запястье белокурого, но вместо того чтобы отступить, шагнул чуть в сторону и небрежно опирался плечом об угол ангара, оказавшись совсем близко.

— На все — может быть, — Дон опустил взгляд на кроссовки Калеба, а затем медленно поднял его обратно, задержавшись на губах и снова встретившись с ним глазами. — На тебя — нет. Ты же сам прекрасно знаешь, что я тебя никуда от себя не отпущу. Ни в Академии, ни после.

Слова зависли в тишине двора. В них не было прямого признания, но подтекст ощущался настолько отчетливо, что воздух между ними будто стал плотнее. Калеб сунул сжатую в кулак руку обратно в карман, ощущая, как спасшаяся трехлетняя «иллюзия» влюбленности окончательно сгорает дотла. На ее месте не осталось пустоты — только это тягучее, несказанное напряжение.

— Смотри не пожалей об этом потом, Дон, — тихо бросил Калеб, выдерживая его пристальный взгляд.

— Я никогда ни о чем не жалею, — хмыкнул Бернард и чуть качнул головой в сторону выезда на главную улицу. — Погнали. А то нас точно начнут искать.

Он пошел вперед, намеренно задев Калеба плечом при ходьбе — едва заметно, но достаточно, чтобы напомнить о своем присутствии. Взрослый не по годам прогульщик шагнул следом, улыбнувшись краем губ. Игра только начиналась, и они оба уже не могли из нее выйти.