Минхо

Скрежет начался с висков.

Звук напоминал трение двух ржавых металлических пластин где-то внутри черепной коробки, прямо за глазницами. Минхо попытался повернуть голову, чтобы уйти от этого давления, но мышцы шеи свело жгучей судорогой. Позвонки хрустнули под кожей.

Химический купол, державший его в вакууме все последнее время, начал трескаться. Снижение дозировки галоперидола не принесло облегчения — оно содрало защитную пленку, оставив рецепторы один на один с физическим миром. Мир оказался слишком громким, слишком ярким и тошнотворно детальным.

Свет из узкой щели между шторами резал роговицу даже сквозь опущенные веки. Желтоватый, пыльный луч казался раскаленным лезвием, прижатым к переносице. В ушах пульсировал монотонный высокочастотный писк, заглушающий даже шум дождя за стеклом.

Минхо вдохнул.

Воздух прошел сквозь пересохшую гортань с царапающим звуком, обдирая слизистую. Во рту стоял стойкий, отвратительный металлический привкус вперемешку с горечью застоявшейся желчи. Язык распух, прилипая к нёбу. Грудная клетка поднялась на пару сантиметров, ребра отозвались ноющей болью, будто по ним несколько часов подряд били тяжелыми мешками с песком.

Правая рука онемела от локтя до самых кончиков пальцев. В локтевом сгибе ныла вена — иглу капельницы вынули, но место прокола под марлевым тампоном пульсировало горячей точкой.

Левая рука лежала на краю матраса.

Она была тяжелой, свинцовой, но пальцы уже не напоминали куски мертвого пластика. Кожа на тыльной стороне ладони улавливала чужое, ровное тепло.

Минхо с трудом приоткрыл правый глаз на несколько миллиметров. Картинка двоилась, контуры предметов расплывались в мутные серые пятна. Потребовалось полминуты, чтобы заставить зрачок сфокусироваться на темном объекте у края кровати.

Хёнджин спал, сидя прямо на ковре.

Его тело неестественно перекосилось: колени подогнуты под себя, спина согнута дугой, а лоб и щека уткнулись в край смятой простыни в паре сантиметров от бедра Минхо. Черная футболка Чанбина сползла с его острого плеча, обнажая бледную кожу с красноватым следом от шва наволочки. Светлые волосы спутались, закрывая половину лица.

Длинные, худые пальцы Хёнджина всё еще мертво сжимали кисть Минхо, переплетаясь с ней в замок. Хватка ослабла во сне, но не разомкнулась до конца. От его кожи исходил слабый запах цитрусового мыла и острого чесночного бульона, которым, судя по всему, Чанбин заливал похмелье Хёнджина. 

Минхо смотрел на неподвижную макушку парня.

Мышцы челюсти рефлекторно сжались, зубы стукнули друг о друга с мелким, противным клацаньем. Внутри Минхо ничего не расправилось, не вспыхнуло теплом или благодарностью. Возвращение в реальность принесло с собой только тяжелую, вязкую дисфорию. Состояние, когда каждое прикосновение к телу вызывает физическое отвращение, а чужое присутствие в комнате давит на нервы сильнее, чем железный обруч на висках.

Ему было противно собственное бессилие. Противен этот кислый запах пота, въевшийся в постельное белье. Противна эта чужая ладонь, за которую уличная собака держалась так, будто в ней осталась хоть капля спасения. Минхо попытался выдернуть свои пальцы.

Сигнал от мозга дошел до предплечья с задержкой в секунду. Рука дернулась — не плавно, а коротким, спастическим рывком. Сухожилия на запястье натянулись струнами. Пальцы свело судорожным тремором, они задрожали, царапая ногтями костяшки Хёнджина.

Хёнджин вздрогнул всем телом.

Его веки мгновенно распахнулись. Взгляд был мутным, испуганным, полным сонной паники, как у зверя, которого ударили палкой во время сна. Он резко дернул головой вверх, ударяясь затылком о деревянный бортик прикроватной тумбочки. 

— Блять, — хриплый, надтреснутый сип вырвался из горла Хёнджина.

Он замер, прижимая ладонь к ушибленному затылку. Дыхание сбилось, стало частым и коротким. Глаза лихорадочно забегали по комнате: пустая стойка капельницы, темное окно, закрытая дверь. И только потом взгляд уперся в лицо Минхо.

Минхо смотрел на него. Взгляд был мутным, налитым тяжелой, свинцовой злобой, но зрачки больше не плавали в потолке. Они были зафиксированы ровно на переносице Хёнджина.

Несколько секунд в спальне стояла тишина. Слышно было только, как за стеной, в ванной комнате, с тихим металлическим щелчком капает вода из неплотно закрытого крана.

Хёнджин осторожно опустил руку от своего затылка. Пальцы его левой руки все еще лежали на запястье Минхо, но теперь он не сжимал их, а просто держал поверх кожи, боясь пошевелиться. Его зрачки расширились. Губы приоткрылись, обнажая передние зубы, но ни одного звука наружу не вышло.

Мышцы лица Хёнджина дернулись в попытке выдать привычную ухмылку, но лицо осталось кривой, напуганной маской. Он подался вперед, опираясь ладонью о край матраса. Пружины под весом скрипнули.

Минхо поморщился от этого звука. Скрип железа отозвался острой вспышкой в висках.

— Минхо? — голос Хёнджина прозвучал слишком громко, разбивая тишину на осколки. В нем сквозила отчаянная, дрожащая надежда, от которой Минхо внутри передернуло.

Минхо не ответил.

Он, превозмогая сопротивление непослушных мышц, сдвинул челюсть влево, собирая во рту крохи вязкой слюны. Горло пересохло до состояния наждака. Он хотел приказать ему заткнуться. Хотел сказать, чтобы он убрал свои грязные руки, перестал дышать ему в лицо и проваливал из этого стерильного склепа ко всем чертям.

Но голосовые связки выдали только сухой, сдавленный хрип, похожий на шелест сухой травы под ногами. Воздух с сипом вырвался через ноздри.

От этого бессилия пальцы Минхо снова задрожали мелкой, непрекращающейся дрожью нейролептического тремора. Рука задергалась на простыне, скребя короткими ногтями по хлопку.

Хёнджин дернулся назад, убирая свою ладонь, словно обжегся. Он сел прямо на пятки, прижимая локти к ребрам. Лицо его побелело, темные синяки под глазами стали еще заметнее в сером утреннем свете.

— Врач… — Хёнджин сглотнул, кадык судорожно дернулся вверх-вниз. — Врач сказал, капельницу сняли, потому что ты начинаешь выходить. Чан спустился на первый этаж минут двадцать назад. Чанбин там варит что-то.

Он тараторил. Слова вылетали быстро, спотыкаясь друг о друга, заполняя пространство комнаты бессмысленным шумом. Хёнджин не умел молчать рядом с живым человеком. Ему нужно было создавать фон, отбивать подачу, выстраивать баррикады из чужих реакций.

Минхо закрыл глаза.

Темнота за веками не принесла покоя, но хотя бы избавила от необходимости смотреть на это дерганое, бледное лицо. Минхо сделал неглубокий вдох через нос. Запах Хёнджина никуда не делся — он висел в воздухе тяжелым облаком.

Пальцы левой руки Минхо нащупали край одеяла. Мышцы предплечья натянулись, сжигая остатки сил, и Минхо медленно подтянул грубую шерстяную ткань вверх, натягивая ее до самого подбородка, отгораживаясь от комнаты, от утреннего света и от сидящего на полу подростка.

Хёнджин замолчал на полуслове.

В спальне снова воцарилась тишина. На этот раз она не была кататонической. Это была тяжелая, колючая, злая тишина двух людей, запертых в одной клетке, где один не мог уйти, а второй физически не мог заставить себя сделать вдох без боли.