Михаил Айзенберг, «Не трогайте нас»

Новая книга Михаила Айзенберга, составленная частью из стихотворений 2022–2023 годов, частью же из текстов, написанных раньше, изданных в других книгах и успевших с тех пор стать нашими неотменимыми внутренними формулами (как, скажем, «Выбери шаг держать, / голову не клонить, жаловаться не сметь. // Выбери жизнь, не смерть. // Жизнь, и ещё не вся. / Жаловаться нельзя»), — при всём этом — несомненно цельное высказывание не только в интонационном и тематическом, но и в этическом отношении: в смысле внутренней позиции по отношению к переживаемым обстоятельствам и к самому себе во всём этом. (И выстроена она хронологически: каждая из четырёх её частей соответствует одному из исторических — но тем самым и человеческих, экзистенциальных состояний: первая часть — задолго до 2022-го, вторая — незадолго до него, третья — 2022-й, четвёртая — 2023-й, когда исторические события, так сказать, укоренились, превратились из фигуры — в каждодневный фон.) Стихи из прежних книг выбраны сюда именно в соответствии с этой цельностью, и открывающее книгу стихотворение 1982 года, написанное, казалось бы, изнутри совершенно иной ситуации, укладывается в неё с безупречной точностью («Беженцы нагнали беглеца. / Всё смешалось в панике обозной. / И колышет мягкие сердца / общий страх: бежать, пока не поздно»). И вот этому колыханию мягких сердец, и ныне актуальному, поэт противопоставляет жёсткий, горький, честно-безутешный, чуждый всяким обольщениям стоицизм, вырабатывает его поэтическими средствами, придаёт ему этими средствами твёрдую форму. Удивительно ли, что в книге и есть сплошь твёрдые поэтические формы, ни единого верлибра? Формы, тяготеющие к формульности, формулами и становящиеся, делающиеся так, чтобы на них можно было опираться. Это, однако, никоим образом не означает тяжеловесности: напротив, иногда эти опорные формы выглядят даже обманчиво-лёгкими, чуть ли не детскими. Но не так ли и стоит говорить о тяжёлом и страшном, о том, что «бедную землю, где обитаем мы, / демоны топчут каменными подошвами», — чтобы не оказаться в его власти, не поддаться его гипнозу? Сдержанный и печально-ироничный в интонациях — во всех частях книги, даже в третьей, когда обсуждавшиеся в предыдущих частях предчувствия сбываются, — Айзенберг ни разу не повышает голоса, но тем сильнее чувствуется в этом голосе напряжение. Он совмещает дистанцию между собой и наблюдаемым — с беспощадной пристальностью взгляда. Не срываясь в публицистику (ну, почти...) — высказывается о происходящем с максимальной прямотой и точностью.

        Вдоль осыпающихся домов, / их пропадающих верениц / вижу, проходим и мы с тобой. // Прежней истории сто томов / ветром разносит по мостовой. // Шорох рассыпавшихся страниц. / Бестолочь мёртвых букв.