Михаил Айзенберг, «Не трогайте нас»

В новом сборнике Михаила Айзенберга немало текстов, но только две датировки: 1982 г. — в тексте, открывающем его, 31.10.22 — где-то в середине. И это неслучайно — сборник, очень айзенберговский по своему звучанию и, как всегда у этого автора, настраивающий на медленное чтение, абсолютно привязан к современности, которую мы нередко описываем через понятие воронки войны и катастрофы, и одновременно, вот этим едва заметным ретроспективным сдвигом в 40 лет назад, он ускользает от неё, предлагая видеть общее в конкретном, закономерное в событийном, философское в вопиюще социальном. Айзенберг, конечно же, не изменяет себе, практически игнорируя новостную ленту и отказываясь от прямого политического высказывания — политика в дистиллированном виде ему по-прежнему чужда: «Это из воздуха на дворе, / полном политики словно гари, / передаётся: тире — тире / а произносится: твари — твари». Но он продуманно создаёт сигнальную систему следов и шифров, по которой не составляет труда восстановить картину происходящего (без сомнения, ввергающую автора в ужас), определить её в исторически конкретных координатах. Притом что основной задачей Айзенберга остаётся укрупнение зрения, осмысление текущего в категориях судеб родины, в которой ничего никогда не меняется, хотя меняется примерно всё, и в пространстве человеческой жизни, имеющей первостепенное значение, потому что только тут возможны свобода и сопротивление. Сборник словно бы чередует неровные шаги частного человека, погружённого в тлен бытия и остро чувствующего бег времени, и тяжёлую поступь большой истории, грозящую подмять под себя и его самого, и всё, что составляет привычный для него мир. У человека нет прямых инструментов влиять на эту историю, но всегда есть возможность мыслить и переплавлять опыт существования — своего, и иных поколений, близких Айзенбергу, — в слова, которые что-нибудь да значат.

Такая быль, что хуже небылиц, / когда когтями в пыточном угаре / всех нежных душ, всех драгоценных лиц / касаются безжалостные твари. // В послушно проступившей тишине / они следят бессонными зрачками / из оболочек в скользкой чешуе, / украшенной имперскими значками.