Михаил Айзенберг, «Не трогайте нас»

Многие стихи в книге Михаила Айзенберга написаны настолько резким, безапелляционным тоном, что способны оттолкнуть или, по крайней мере, насторожить современного читателя. Их голос слишком похож на голос отшельника — замкнувшегося в своём одиночестве и не желающего диалога. Они готовы разве что объяснить (и прояснить) свои отношения с историей и идеологией — без споров, раз и навсегда, — причём сделать это не только в настоящем, но и в прошлом («Мы бывали в тысячах — вышли сотнями / одиночных призванных голосов, / чтобы стать охотничьими угодьями / для бескрайних свор беспородных псов»). Текст, открывающий книгу, датирован 1982 годом, но уже наполнен тяжёлым предчувствием-знанием: «общий страх: бежать, пока не поздно». Слово «общий» подкрепляет авторскую позицию — стихи выполняют функцию личной и коллективной терапии, где нежелание признавать себя жертвой больших сил истории воплощено в «мы давно всё знали», а «мы» ослабляет груз ответственности и ощущение беспомощности одинокого «я». В текстах то и дело метафорически препарируются языковые клише («времени в обрез», «сажа бела», «слово на ветер», «служитель ада», «белый свет научится темнить» и др.). Автор размышляет о прошлом в его же категориях, и читателю остаётся лишь наблюдать за этим издали — если бы не другие тексты этой книги, в которых, например, усложняется и актуализируется понятие «мы», а за ним — и смысл его существования: «Мы подземный пласт / Мы болотный газ / Мы древесный уголь / Не трогай нас». Тогда текст перестаёт искать единомышленников, быть лозунгом и становится частным, то есть живым, недостижимым.

Я всё, чем дорожил, надёжно перепрятал, / но только то, что рядом, а мир недостижим. / Границы и замки. И, смыслу вопреки, / так жизнь и утечёт, уйдя на пустяки. / Всего наперечёт — ни внучек и ни дочек, / прилёгших на бочок, свернувшихся в комочек.